От Орфея до Павла. История орфизма. V. Орфическая вера

ВИТТОРИО МАККЬОРО

------------------

ОТ ОРФЕЯ ДО ПАВЛА. ИСТОРИЯ ОРФИЗМА

-----------------

V. ОРФИЧЕСКАЯ ВЕРА

-----------------

Я попытался объяснить миметический характер мистериальной драмы и доказать, что она заключалась в спонтанном подражательном действе, посредством которого посвященные вступали в общение с божественным началом и обретали новое рождение. Теперь я перейду к исследованию теологических и мистических последствий этой новой жизни.

Вновь обратимся к орфическому мифу. Какова была связь между орфическими мистериями и орфическим мифом? Как я неоднократно отмечал, миф о Загрее повествует о том, как человечество возникло из пепла титанов, пораженных молнией Зевса. От преступления, совершенного титанами, все человечество унаследовало своего рода «первородный грех», от которого каждая душа должна очиститься. Однако душа на какое-то время оказывается узницей тела и может освободиться и воссоединиться с изначальной божественной сущностью лишь после смерти. Впрочем, благодаря мистерии можно предвосхитить это воссоединение, не дожидаясь смерти: мистерия временно освобождает душу из телесной темницы и приобщает её к божественной сущности. Неудивительно, что мистерия в некотором смысле может служить заменой смерти, поскольку и то, и другое является «экстатическим» опытом, пусть и разной степени интенсивности. И то, и другое состоит в исходе души из тела, с той лишь разницей, что смерть освобождает душу навсегда, а мистерия — лишь на время. Отсюда проистекает огромное значение инициации, рассматриваемой как предвосхищение окончательного катарсиса — смерти, и как единственный путь, ведущий человека при жизни к познанию того, что в ином случае он узнал бы лишь после кончины.

Предполагалось, что инициация делает человека новым существом, наделенным привилегией познавать божественные истины, которые обычный человек может постичь лишь в загробной жизни. Эта великая привилегия давала ему ощущение того, что он каким-то образом обрел новую сущность, став своего рода сверхчеловеком. Такого мнения придерживалось и общество в целом. Диодор говорит, что посвященный был более благочестивым, справедливым и во всем лучше других людей. Цицерон отмечает, что такой человек жил радостно, по-настоящему постигнув основы бытия. Отсюда вытекает обязанность очищать себя, чтобы стать достойным этой особой участи. Фактически, требование целомудрия было одной из самых заметных черт орфизма и выражено в орфических гимнах с поразительной настойчивостью. Нет сомнений, что это стремление к чистоте, которое кажется совершенно чуждым обычному греческому духу, не было продуктом позднего этапа эволюции, а уже в полной мере проявлялось в V веке до нашей эры.

Трагедия Еврипида «Ипполит» служит ярким примером орфического аскетизма в лице главного героя, которого драматург изображает как посвященного. Несомненно, у самого Еврипида не было личных причин прославлять орфизм, поскольку его скептическая философия направляла его мысли в совершенно иное русло. Однако, даже если бы он сам состоял в орфическом братстве, он вряд ли смог бы написать более впечатляющую защиту этого учения. Еще одно свидетельство, требующее особого внимания в силу своего специфического характера, содержится в комедии Аристофана «Лягушки». Хотя там речь идет об Элевсинских мистериях, в данном контексте это может быть отнесено и к орфизму. Посвященные, танцующие и поющие в Элизиуме, утверждают, что Орфей научил их воздерживаться от убийств и быть одинаково благочестивыми как по отношению к соотечественникам, так и к чужеземцам. Всего лишь краткий намек, но какая колоссальная разница между орфической этикой и этикой греков открывается в этих немногих словах! У нас нет ничего лучше этого шутливого упоминания Аристофана, который видел в посвящениях лишь повод для веселья, чтобы осознать главную отличительную черту орфизма — его новую ментальность. В действительности, ни один грек никогда не считал своим долгом вести себя благочестиво по отношению к чужеземцам. Греки проводили четкую грань между собой и «варварами», полагая, что последние рождены лишь для того, чтобы служить эллинам. Эта теория о естественном праве греков господствовать над другими народами и считать их низшими расами была обоснована Аристотелем.

Думаю, нет нужды тратить больше времени на доказательство того, что орфизм, несомненно, стал предвестником грандиозного этического переворота. Орфик был существом нового типа. У него были особые обязанности в этой жизни, и он ожидал особого блаженства в жизни грядущей. Исходя из убеждения, что это блаженство является следствием сакрального акта и всецело от него зависит, орфическое вероучение было весьма категорично в данном вопросе. Подобно католицизму и по той же самой причине, орфизм исходил из того, что достижение загробного блаженства невозможно без инициации, и никакие заслуги, добродетели или вера не могут заменить этот обряд.

Блаженство в загробном мире было привилегией, доступной исключительно посвященным. Древнейшим свидетельством этого является гимн Деметре, где говорится, что лишь тот, кто созерцал священные обряды, обретет блаженство после смерти.

Представления о природе загробной жизни варьировались в зависимости от уровня культуры. Некоторые учения, очевидно, под влиянием философских абстракций, утверждали, что орфики уподобляются богам и обитают вместе с богами и героями на небесах или же переходят в другие жизни. Однако общепринятые верования несли на себе отпечаток свойственного грекам реализма и представляли загробную жизнь как череду земных радостей: музыки, пиров, веселья, бесед и тому подобного.

Важной чертой орфического блаженства было то, что каждый сохранял свои привычки и образ жизни. Я уже наглядно показал, что эта концепция тесно связана с примитивными представлениями: в орфическом «Катабасисе» из одиннадцатой песни «Одиссеи» павшие воины носят свое оружие и демонстрируют раны, полученные в земных битвах; Минос остается судьей в загробном мире, как и при жизни; Орион по-прежнему великий охотник, а Ахилл — доблестный воин. На погребальном рельефе школьного учителя Иеронима усопший изображен в присутствии подземных богов, а надпись гласит, что благодаря своему педагогическому мастерству он был назначен наставником посвященных. Как бы то ни было, этот примитивный, грубый реализм вскоре уступил место более утонченным идеям, которые зачастую свидетельствуют о богатом воображении. Никакие краски не казались достаточными, чтобы передать великую красоту мира мертвых. Пиндар описывает яркий солнечный свет, озаряющий этот мир, и пурпурные луга, укрытые тенью деревьев с золотыми плодами. Блаженные развлекаются верховой ездой или игрой на лире. В воздухе разлит сладкий аромат, а на алтарях богов пылает великолепный огонь, на котором сжигают многочисленные жертвы. Для праведников жизнь беззаботна и днем, и ночью; им не приходится трудиться, возделывая землю или бороздя морские волны в поисках пропитания. Каждый, кто сохранил чистоту души, проводит время без слез в присутствии богов подземного царства.

Согласно псевдоплатоновскому диалогу «Аксиох», блаженные наслаждаются всевозможными плодами; там есть источники чистой воды и луга, украшенные цветами, беседы философов, выступления поэтов, танцы, сладкие ароматы, песни и пиры — никакой печали, радостная жизнь без зимних холодов и летнего зноя, мягкий климат, озаренный солнечным светом. Подобным же образом Вергилий описывает Элизий в своем рассказе о сошествии Энея в мир мертвых, что свидетельствует о родстве этого описания с орфическими представлениями.

Теперь нам легко понять, почему у орфиков было столь оптимистичное представление о смерти. В отличие от большинства греков, которые считали смерть злом, а загробную жизнь — скорбным уделом, орфики видели в смерти благо и подлинную жизнь. Если вспомнить, насколько глубоко пессимистичный взгляд на посмертное существование укоренился в греческом сознании, станет понятен секрет того мощного влияния, которое орфические идеи оказали на греческую религиозную мысль. По правде говоря, я полагаю, что ни один религиозный переворот не может сравниться с той революцией, которую совершил орфизм в истории греческой мысли.

По-видимому, орфизм, несмотря на широкую известность своих представлений о загробной жизни, сохранял некоторые положения своего учения в тайне. Еврипид в своих «Вакханках» говорит, что преимущества орфической религии заслуживают доверия, но их не дозволено разглашать. Платон также полагает, что доктрины о загробной жизни относились к тайным учениям орфиков. С другой стороны, не вызывает сомнений, что мистерии, посвященные загробной жизни, были хорошо известны. По-видимому, секретность касалась не наказаний, а наград. Возможно, то, что было доступно широкой публике и что дозволялось пересказывать посвященным, составляло лишь малую часть блаженства, обещанного адептам после смерти. Как бы то ни было, очевидно, что дошедшие до нас орфические описания загробного мира демонстрируют особое пристрастие к теме наказаний. В орфическом «Катабасисе» (сошествии в Аид), упоминаемом в «Одиссее», вовсе не говорится о наградах, зато подробно описывается суд и множество грешников, таких как Тантал, Сизиф и другие. В «Мифе об Эре» из платоновского «Государства» наказания описаны с пугающими подробностями, но вопрос о наградах, за исключением туманного намека, по-видимому, обходится стороной. Согласно античным авторам, история о «Катабасисе» Пифагора также касалась исключительно наказаний.

Удивительно, но та же тенденция — делать акцент на наказаниях, умалчивая о наградах, — прослеживается и в искусстве. Несомненно, существовало направление в живописи, находившееся под влиянием орфических традиций. Самой знаменитой картиной, изображающей загробный мир, была «Некия», написанная Полигнотом в портике Лесхи в Дельфах. Подробное описание этого полотна, оставленное Павсанием, подтверждает отсутствие на нем каких-либо сцен с изображением наград. Никий, художник IV века до н. э., написал еще одну «Некию», где также не было сцен с блаженными, поскольку, как отмечали древние авторы, он в точности следовал гомеровскому повествованию.

Более того, на южноиталийских вазах со сценами из подземного царства представлены лишь наказания или иные мифические эпизоды, связанные с Аидом, но нет ни одного сюжета, который можно было бы с уверенностью истолковать как изображение блаженства. А поскольку мы можем с достаточной долей уверенности предположить, что эти вазы, как я уже говорил, восходят к греческому оригиналу, тот же вывод применим и к нему.

Античные авторы, такие как Демосфен, автор греческого оригинала комедии Плавта «Пленники», Цицерон, схолиаст Стация и Ориген, то и дело упоминают картины, изображающие загробные муки и наказания, однако нет ни одного упоминания о живописи, посвященной блаженству. Столь постоянное отсутствие описаний или изображений блаженных не может быть случайным; возможно, это объясняется существованием некой тайны, окружающей данный аспект загробной жизни.

Так или иначе, все указывает на то, что орфики считали себя исключительными существами, наделенными привилегией особого блаженства после смерти. Учитывая связь между представлениями о загробной жизни и погребальными обрядами, можно было ожидать, что в орфизме существовал особый ритуал, открывающий путь к блаженству. Доказательством того, что такой обряд действительно существовал, служит надпись, найденная в Кумах и ныне хранящаяся в Неаполитанском музее: «Здесь дозволено лежать только посвященным». Это означает, как минимум, что посвященные хоронили своих умерших на специальных участках. Диалог Плутарха «О демоне Сократа» дает нам, в рамках дозволенной тайны, дополнительные подробности об орфических погребальных обрядах.

Пифагореец Теанор прибыл в Фивы, будучи посланным южноитальянскими пифагорейцами после вещего сна, чтобы забрать тело Лисия. Тот бежал в Грецию во время демократического восстания против пифагорейской аристократии в Южной Италии и скончался в Фивах. Эпаминонд ввел Теанора в дом Симмия, где тот объяснил причину своего долгого путешествия, заявив, что у пифагорейцев существует особый погребальный обряд, без которого, как они полагали, усопший не может обрести покой. Свой рассказ он завершил тем, что накануне посетил могилу Лисия и услышал голос, сообщивший ему, что его друг был похоронен в соответствии с этим ритуалом. Вскоре после этого Теанор встретился с Эпаминондом, который и предал философа земле, и, выслушав описание погребальных церемоний, пришел к выводу, что знаменитый фиванский полководец был глубоко посвящен в тайны орфизма. Словом, всё это указывает на существование некоего особого обряда, который орфики считали вратами в рай. Однако Плутарх, сам будучи посвященным в Элевсинские мистерии, крайне осторожен и не раскрывает ни малейшей детали этого тайного ритуала. К счастью, одно из самых интересных археологических открытий, когда-либо сделанных в Южной Италии, проливает свет на то, о чем Плутарх предпочел умолчать. Речь идет об исследовании орфических гробниц в Фуриях. Вдоль реки Крати, в окрестностях древнего Сибариса, тянется гряда холмов, давно привлекавшая внимание путешественников и археологов. Эти насыпи высотой от восьми до десяти метров и диаметром основания от десяти до тридцати метров образуют цепь, протянувшуюся через всю равнину к морю. На местном диалекте их называют «тимбони» — слово, происходящее от греческого «tymbos», что означает «гробница». В 1879–1880 годах четыре из этих насыпей были исследованы и сразу же обрели всемирную известность.

Согласно отчетам и чертежам первооткрывателя Каваллари, тимбони представляет собой искусственный курган, состоящий из десяти-двенадцати чередующихся слоев почвы и золы, в которых содержатся кости и фрагменты керамики. Насыпь скрывала каменный саркофаг с кремированными останками, завернутыми в белую ткань и покоящимися в деревянном гробу, который, по-видимому, был сожжен вместе с телом. Рядом с головой или правой рукой покойного были найдены небольшие свитки из золотой фольги с выгравированными текстами. Они оказались орфическими молитвами, полностью соответствующими орфическим традициям и доктринам. Наличие этих золотых пластинок дает нам уверенность в том, что курганы в Фуриях являются орфическими гробницами. Их присутствие в долине реки Крати можно легко связать с распространением пифагорейства по всей Южной Италии.

Пифагорейство с древних времен было глубоко укоренено в Южной Италии. Если оставить в стороне легенды о самом Пифагоре, не вызывает сомнений, что в V веке пифагорейцы достигли огромного влияния во всем регионе, установив аристократические пифагорейские правительства во всех городах. Центром южноиталийского пифагорейства был Кротон. Однако господство пифагорейцев длилось недолго: в IV веке вспыхнуло демократическое восстание. Повсюду пифагорейцев убивали или преследовали, что привело к их рассеянию. Как бы то ни было, несомненно, что некрополь в Фуриях связан с пифагорейской аристократией былых времен и является единственным источником точных знаний об орфических погребальных обрядах. Кроме того, учитывая, что область, где расположены эти орфические гробницы, находится в непосредственной близости от Кротона — древнего центра пифагорейства — и недалеко от мест, где жили Теанор и Лисид, не остается сомнений в том, что обряд, о котором упоминал Теанор и о котором умолчал Плутарх, является именно орфическим обрядом.

Давайте проанализируем этот обряд. В каменном саркофаге не было обнаружено погребального инвентаря; лишь частично обгоревшее тело, накрытое белым саваном, и крошечный рулон сусального золота возле головы или руки. Курган состоял из чередующихся слоев земли и пепла — остатков последовательных погребальных костров, содержащих кости и несколько фрагментов предметов. Одной из гипотез, объясняющих этот обряд, могло бы стать предположение, что наличие этих фрагментов указывает на подвижки грунта. Однако курган не сохранил никаких следов подобных процессов; более того, все найденные в нем фрагменты выглядели обособленными. Их невозможно было собрать воедино, чтобы получить целые предметы. Иными словами, эти фрагменты нельзя объяснить как остатки статуэток или ваз, которые когда-то были помещены в курган, а затем разбились из-за движения почвы. Несомненно, эти фрагменты были помещены в курган уже в своем нынешнем, разрозненном виде.

Мы сталкиваемся со странным и необычным обрядом, совершенно чуждым греческим обычаям, который должен иметь под собой некую скрытую причину. Главное отличие, выделяющее этот обряд, — отсутствие какого-либо погребального инвентаря. Греки, как и большинство древних народов, рассматривали загробную жизнь как продолжение земной. Эта идея берет начало в глубокой древности, что иллюстрируют гробницы железного века в форме хижин, а также доэллинские захоронения с дверями и коридорами. Данное представление никогда не исчезало, о чем свидетельствуют греческие гробницы, устроенные в виде камер, напоминающих триклиний, где усопшие покоились на каменных ложах. Яркими примерами этого служат гробницы Сирии, Македонии и юга России с их архитектурными фасадами, повторяющими облик настоящих домов.

Погребальные обряды Южной Италии соответствуют этим представлениям: повсюду, с большей или меньшей степенью сходства, гробница соперничает с домом. Особенно в Апулии имитация жилища достигла необычайного уровня роскоши и красоты. Ничто не может нагляднее показать, насколько чуждыми греческому мышлению были орфические представления о загробной жизни, чем попытка мысленно войти в одну из таких гробниц, которые, хотя и не сохранились до наших дней, были тщательно описаны первооткрывателями.

«Ближе к середине подземного сооружения, — рассказывает королевский архитектор Пилси в 1813 году, — на возвышенном блоке, высеченном из того же песчаника, из которого сложена гробница, покоился воин в кирасе, шлеме и с одним-единственным поножем. Его кости рассыпались в прах, едва соприкоснувшись с воздухом. На передней части квадратного блока барельефом высечены морской конек и лисица. Слева в своде, выдолбленном в песчанике, изображен мастиф, а с другой стороны — дикий кабан. Повсюду расставлены вазы: одни простые, другие — более искусной работы». Там, среди подлинных сокровищ искусства, воины спали вечным сном, вооруженные так, словно были готовы вскочить и сражаться даже после смерти. Стремление максимально точно воспроизвести реальную жизнь особенно заметно в том, что у воина был лишь один понож — согласно обычаю самнитов, о котором упоминал Ливий, ведь они прикрывали незащищенную ногу своими длинными щитами.

Еще одна гробница была обнаружена в Канозе в 1853 году и, по обыкновению Бурбонов, вновь засыпана после того, как вазы были вывезены в Неаполитанский музей. Тем не менее, мы можем составить о ней представление благодаря рисункам, сделанным в то время англичанином по фамилии Редфорд, а также работам архитектора Бонуччи. Эта гробница представляла собой настоящий подземный дом, состоящий из нескольких комнат по обе стороны от центрального коридора. Вдоль коридора располагались двери в египетском и раннегреческом стиле, следовавшие одна за другой, словно входы в жилые помещения. Они были украшены ионическими пилястрами, а между волютами капителей был высечен изящный венок. В конце коридора находилось еще одно погребальное помещение с таким же типом входа и внешнего декора. Каждый из этих проемов вел в комнату с потолком, балки которого были высечены из того же монолита, что и весь гипогей. За первой комнатой всегда следовала вторая, а иногда и третья. Помещения разделяла стена, параллельная стене главного входа; она была украшена ионическими колоннами и росписью в виде белых квадратов на красном фоне, внутри которых были изображены сирены. Посреди первой комнаты были найдены один или несколько скелетов в доспехах или драгоценных украшениях. Вокруг тел обнаружили расписные вазы всевозможных размеров и форм, а также разнообразную мебель и утварь.

Я подробно остановился на канозийских гробницах, поскольку они служат великолепной иллюстрацией реалистического представления о загробной жизни. Однако это не означает, что подземные дома для усопших были характерны исключительно для Канозы. По всей Южной Италии можно встретить прекрасные образцы гробниц, состоящих из нескольких помещений, где установлены ложа для упокоения мертвых, а стены украшены архитектурными изображениями дверей, росписями с воинами, танцующими женщинами, сценами встреч женщин и воинов — все это эпизоды повседневной земной жизни, призванные подчеркнуть ее продолжение в ином мире.

Обычай украшать стены погребальных камер, чтобы окружить покойного изображениями и напоминаниями о его прежней жизни, по-видимому, был особенно распространен в Южной Италии, прежде всего в Кампании. Одна из гробниц в Кумах была декорирована росписями с изображением танцев и пиршеств. В другой кумской усыпальнице были представлены сцены из повседневной жизни женщин. В других гробницах, найденных в окрестностях Санта-Мария, изображены сражающиеся воины — возможно, в честь усопшего, или же возвращающиеся с войны с триумфально добытым оружием поверженных врагов. На других фресках можно увидеть дам за туалетом, погребальные обряды и многое другое. Традиция окружать умершего как можно большим количеством реликвий или напоминаний о его земном пути достигла в Южной Италии такого размаха, который, пожалуй, не имеет равных в античности, за единственным исключением — Древнего Египта. В южноиталийских гробницах были найдены всевозможные предметы быта: оружие, канделябры, светильники, зеркала, шкатулки — все это явно соответствовало личным предпочтениям покойных. В некоторых захоронениях обнаружили кухонную утварь и инструменты; в одной гробнице рядом с телом нашли блюдо с едой, а в других с потолка свисали светильники. Само оформление свидетельствует о явном стремлении с максимальной точностью воспроизвести дома живых, что полностью соответствует эллинистическому воображению и представлениям о красоте.

Сравнение южноиталийских гробниц с домами Помпеи подтверждает это. Фасады канозийских гробниц, запечатленные на рисунках Уредфорда (Wredford), с балконом, украшенным колоннами на верхнем этаже, идеально соответствуют, с одной стороны, некоторым помпеянским домам, раскопанным в последние годы и имеющим верхний балкон, а с другой — интересному терракотовому рельефу из Неаполитанского музея, воспроизводящему фасад эллинистического здания. Все элементы помпеянской настенной росписи присутствуют на стенах южноиталийских гробниц: имитации портиков, фонтанов, пилястр, колонн, дверей, окон, а также нарисованные предметы, такие как ленты, посуда, гирлянды, оружие, развешанное по стенам; иногда даже сами эти предметы находили подвешенными на стенах, как в настоящем жилом доме.

Чтобы отчетливо показать резкое противоречие между таким реалистичным представлением о загробной жизни и орфическими погребальными обрядами, обратимся к реалистичным [не орфическим] терракотовым табличкам из Локр, датируемым V веком до н. э. Они не только современны золотому веку орфизма, но и были найдены неподалеку от Кротона — знаменитого центра этого учения. Несомненно, сцены на этих табличках относятся к загробному миру, однако ничто не отличало бы эти эпизоды от повседневных забот, если бы не присутствие погребальных символов или самих богов подземного царства, которые служат явным указанием на истинный смысл этих изображений. Мы видим девушек, которые наряжаются или украшают себя, женщин, принимающих подарки, служанок, приносящих зеркала или шкатулки; вокруг них расставлены вазы, сундуки, стулья и прочая утварь. Ничто не наводит на мысль, что всё это происходит в загробном мире: всё заставляет думать, что эти сцены принадлежат нашему земному бытию.

Мне нет нужды указывать на связь между таким «загробным реализмом» и своеобразным греческим реалистическим менталитетом, о котором я уже говорил. В заключение лишь отмечу, что я столь подробно остановился на южноиталийских гробницах, поскольку мне кажется, что прямое знакомство с ними лучше любых словесных аргументов демонстрирует глубокую пропасть, разделявшую орфические и греческие традиции. Одинокая цепь курганов, возвышающаяся над пустынной долиной Крати, служит своего рода символом; она показывает, насколько изолированным был орфизм на крайнем юге Италии, где, по какой-то причине, он нашел себе приют. Если сравнить орфические курганы, в которых не было ничего, кроме фрагментов сосудов и костей погребенных, с роскошными подземными усыпальницами Канозы, становится ясно, что перед нами два разных мира, лишенных возможности понять друг друга.

Но возникает вопрос: какова связь между орфическим погребальным обрядом и орфическими представлениями о загробной жизни? Орфические гробницы в Фуриях заставляют предположить, что описания загробного мира у Пиндара и Платона, упомянутые выше, относятся лишь к народным поверьям, которые не вполне соответствовали орфическому вероучению. На самом деле, мне кажется, что между реалистичными описаниями загробного блаженства, состоящего из музыки, песен, пиров и игр, и обрядом орфических курганов существует неоспоримое противоречие. В конечном счете, подземные склепы, полные оружия и предметов, призванных услаждать умерших, вполне соответствуют реализму пиндаровских и платоновских описаний. Гробницы Фурий доказывают, что за завесой популярных орфических верований скрывалось нечто более глубокое и духовное, доступное лишь посвященным.

Давайте попытаемся раскрыть это тайное учение о загробной жизни. Как уже неоднократно говорилось, орфики считали тело темницей, в которой душа искупает грех, совершенный титанами, что и составляет ее наследственную слабость. Из этой темницы души могут окончательно вырваться лишь через смерть — единственный совершенный катарсис, уникальное и полное освобождение души от телесного бремени. Однако, говоря по правде, это избавление может быть гарантировано только уничтожением тела. Пока тело существует, сохраняется вероятность того, что душа может вновь вернуться в свою прежнюю тюрьму. Отсюда возникает необходимость не только в самой смерти, но и в погребальном обряде, который предполагает уничтожение тела. Именно в этом, на мой взгляд, и заключался тайный обряд орфиков, который, по утверждению Теанора, был необходим для достижения блаженства. Я полагаю, что орфики верили: полное блаженство невозможно до тех пор, пока разрушение телесной темницы не даст гарантии, что душа никогда не будет вынуждена вновь войти в свое прежнее пристанище. Если мое предположение верно, то нет сомнений, что обычные греческие погребальные обряды должны были казаться орфикам совершенно недостаточными. Более того, у орфиков была еще одна причина предпочитать кремацию погребению: они верили, что огонь обладает силой смывать грехи души, особенно первородный титанический грех. Вот почему Прокл рассматривал сожжение Патрокла в «Илиаде» как символ апофеоза души и полагал, что через соприкосновение с огнем человек приобщается к божественной природе. Безусловно, орфики были очень далеки от того, чтобы рассматривать свой погребальный обряд в свете общепринятых представлений. Они придавали ему значение, которое было недоступно пониманию непосвященных. Целью, которую они преследовали, сжигая своих умерших, было не погребение тела, как это было принято у греков, а освобождение души из телесной темницы и очищение ее от титанического наследия. Посредством погребальных обрядов они символизировали разрыв, который смерть проводит между жизнью и загробным миром, — отправную точку иной судьбы.

Теперь мы можем попытаться объяснить назначение белого полотна, которое, согласно отчетам исследователей, покрывало умерших в курганах. Я думаю, что это полотно — не что иное, как синдон, священное покрывало мистерий. Закон Андании (law of Andania), содержащий ряд ритуальных правил, относящихся к посвящениям, напоминает нам о покрывале, называемом синдонитис. Синдон также использовался в дионисийских обрядах и в инициациях Исиды. Пифагор покрывал своих учеников синдоном во время обучения, возможно, чтобы символизировать их отрешенность от мира; именно поэтому в некоторых магических папирусах синдон предписывается для проведения магических операций. Скорее всего, синдон представлял собой белое льняное покрывало, соответствующее тому, в которое орфики и пифагорейцы заворачивали своих умерших. Возможно, мы можем распознать синдон в белом покрывале, которое часто требовалось для особых культов и обрядов, для практик инкубации и тому подобного.

Священный и мистический характер синдона не вызывает сомнений; как умерших, так и посвященных было принято облачать в белое покрывало, чтобы обозначить новую жизнь, в которую они вступили, и символически провозгласить дарованное им перерождение. Все это подводит к выводу, что полотно, которым укрывали орфиков в Фуриях, было синдоном, призванным засвидетельствовать блаженство, обретенное усопшими сначала через посвящение, а затем через смерть.

На мой взгляд, именно в этом кроется объяснение фрагментов, обнаруженных между слоями пепла в курганах. Как уже было сказано, нет сомнений в том, что эти фрагменты помещались в слои намеренно, при каждом последующем сожжении. Теперь мы можем с большой долей уверенности допустить, что эти фрагменты символизировали завершение всех земных дел и желаний.

Если я прав, то в этом и заключается суть орфического обряда, который мог быть полностью понят лишь посвященными. И только через орфический ритуал усопший мог надеяться предстать перед Персефоной и прочесть богине молитву, начертанную на золоте, которую братья благочестиво клали у его изголовья, чтобы он мог произнести ее и наконец войти в мир блаженных. Таковы теологические следствия орфического палингенеза. Новая жизнь, дарованная посвященным, превращала их в новых существ, наделенных особыми обязанностями и правами, а в загробном мире — блаженство, достижимое через особый погребальный обряд, который резко контрастировал с общепринятыми греческими традициями.

-------------------

Здесь представлен перевод четвертой главы книги Витторио Маккьоро «От Орфея до Павла. История орфизма», опубликованной в 1930 году.

Перевод – Анатолий Соколов, 14.10.2026