От Орфея до Павла. История орфизма. III. Орфическая мистерия

ВИТТОРИО МАККЬОРО

------------------

ОТ ОРФЕЯ ДО ПАВЛА. ИСТОРИЯ ОРФИЗМА

-----------------

III. ОРФИЧЕСКАЯ МИСТЕРИЯ

-----------------

Сопоставляя орфизм с аналогичными архаичными явлениями, мы установили, что он берет свое начало в видениях, и пришли к выводу, что эти первобытные видения носили эсхатологический характер. Теперь мы можем сделать следующий шаг и попытаться доказать их коллективную природу. Этот вопрос требует предельно внимательного рассмотрения, поскольку ни одна религия в мире не могла вырасти из единичных, индивидуальных видений. Если исходить из того, что истоки орфизма лежат в видениях, то сам факт того, что из них развилось общественное, коллективное движение, подразумевает возможность существования коллективных видений.

Следуя выбранному методу, мы обратимся за помощью к сравнительной истории религий, и в особенности к упомянутым выше культам «пляски духов». Религия пляски духов представляла собой череду религиозных возрождений, охвативших племена американских индейцев в XIX веке. Многие из этих движений не представляют особого интереса для нашего исследования, однако другие имеют решающее значение, поскольку дают яркие примеры коллективных видений.

Одно из таких возрождений произошло в 1890 году благодаря Вовоке (Wovoka), истинному пророку религии «пляски духов». Во время затмения он впал в транс и почувствовал, что перенесся в иной мир. Там он увидел Бога и бесчисленные толпы усопших душ, которые находились в прекрасной стране и были заняты своими привычными делами и играми. Показав ему все это, Бог велел ему вернуться на землю и призвать свой народ любить друг друга и жить честно. Всевышний добавил, что благодаря этому после смерти они воссоединятся со своими близкими в том мире, где будут жить, не ведая болезней и мук умирания. Затем Бог обучил его особой пляске, которую тот должен был передать своему народу. Исполняя этот танец в течение пяти дней, индейцы обрели бы счастье. В завершение Бог наделил его властью над стихиями, благодаря чему он мог вызывать дождь или снег. Вовока вернулся в земной мир и проповедовал эту новую религию, которая быстро распространилась по всем индейским землям и стала своего рода общенациональным вероучением.

Основой этого культа была вера в то, что для всех индейцев, живых и мертвых, настанет время, когда они соберутся вместе на обновленной земле и будут жить счастливой жизнью, свободной от болезней и смерти. Отталкиваясь от этой центральной идеи, каждое племя адаптировало веру под свои нужды, а каждый проповедник переосмыслял и дополнял изначальный символ веры в соответствии со своими видениями. Каждое из этих течений «пляски духов» обладало собственной этической системой, богословием и литургией. Самой же основой богослужения выступал танец, который исполнялся регулярно на протяжении пяти дней.

Все верующие участвовали в этом танце в особых рубахах, украшенных мифологическими символами или образами из видений, которые, как считалось, обладали магической силой. До наших дней дошло несколько описаний и артефактов, связанных с этими танцами. Вовока обычно садился в центре сбора, а соплеменники водили вокруг него хоровод. Однажды, когда люди собрались вместе, Вовока начал сильно дрожать и запел, после чего упал, казалось бы, без признаков жизни. Всю ночь они танцевали вокруг лежавшего без чувств пророка. В другой раз состоялся танец с участием более тысячи человек, которые кружились всю ночь напролет до самого рассвета. Когда всеобщее возбуждение достигало апогея, лекари объявляли собравшимся, что те вскоре увидят своих умерших родственников и друзей. Раздавался хор диких криков, похожий на раскат грома, и все люди падали в обморок. Когда одного индейца спросили, почему он поверил в приход на землю нового пророка, он заявил, что танцоры буквально умирали во время каждого ритуала. На вопрос, с чего он взял, что они действительно попадали в потусторонний мир, тот ответил, будто доказательством их настоящей смерти служили мелкие вещицы и кусочки буйволиного мяса, которые они приносили с собой из загробной жизни. Когда его снова спросили, что видели эти «мертвецы», он ответил, что они лицезрели счастливые охотничьи угодья, множество людей и других диковинных существ, которые радушно приветствовали их, звали к столу, а также встречались со своими родными и беседовали с ними.

Еще одно ответвление религии «плясок духов» было основано в 1890 году индейским целителем Сидящим Быком (Sitting Bull). В том году состоялось масштабное собрание трех тысяч индейцев. Они танцевали уже две недели, когда Сидящий Бык, руководивший этими танцами, объявил, что собирается совершить великое чудо на глазах у всех собравшихся. Он коснулся лбов некоторых танцоров орлиным пером, от чего те впали в транс. Придя в себя, они рассказывали, будто побывали в ином мире и общались с умершими друзьями так же живо, как с живыми. Некоторые из них сочиняли песни на основе этих видений. Новое учение стало быстро распространяться среди индейцев. Каждая новая пляска приносила новые видения и песни, и время от времени появлялись новые пророки. По совету Сидящего Быка были установлены правила проведения собраний — теперь они должны были проходить каждые шесть недель. Во время танцев исполнялись песни, описывавшие мир духов. Множество участников впадало в транс и видело загробную жизнь: они встречали своих близких, возносились на небеса и слышали послания из потустороннего мира. Эти песни собирали и записывали, создавая некое подобие священного текста, который неофиты заучивали и пели во время плясок. Это погружало их в состояние экстаза, становившееся источником новых видений. Религия «плясок духов» — пожалуй, лучший пример вероучения, основанного на коллективных видениях, которые одновременно наблюдались множеством людей и регулировались определенным ритуалом. Впрочем, в истории примитивных религий можно найти немало подобных случаев. Упоминавшаяся ранее церемония «Хако» племени пауни — еще один пример коллективного и управляемого видения.

Существуют и другие примеры совместных видений, не связанные с первобытными верованиями. Так, в «Истории монахов» рассказывается, как монахи видели ангелов во время церковных богослужений. В «Мученичестве святого Матфея» повествуется о том, как целая община увидела святого Матфея в сопровождении двух мужчин в белых одеждах, шедших позади ребенка. Перед ребенком люди заметили крест на ларце и услышали, как ангелы вторят их песнопениям.

Во время средневековой эпидемии экстаза, известной как пляска святого Витта, участники нередко заявляли, что видели разверзнувшиеся небеса, а также Спасителя и Богородицу. Во время восстания камизаров (rebellion of the Camisards) во Франции толпы людей то и дело слышали пение и псалмопения, доносящиеся с небес, а коллективные видения стремительно распространялись повсюду. В переплетении с песнопениями часто слышались звуки труб и барабанов. Во время странного религиозного помешательства, вспыхнувшего в 1817 году в швейцарском Бухе, многие дети воображали, будто видели Спасителя. Английский мистик Пордаж, основавший общество филадельфийцев во времена Кромвеля, рассказывает, что однажды во время собрания все члены братства одновременно впали в экстаз и целый месяц день и ночь лицезрели различные апокалиптические видения.

Цель обращения к этим более поздним и относительно современным примерам заключается вовсе не в том, чтобы поставить их в один ряд с коллективными видениями первобытных эпох. Я стремлюсь убедить вас в том, что массовые видения, несмотря на их укорененность в первобытном типе мышления, ни в коем случае нельзя считать исключительно архаичной особенностью, а следовательно, их вполне можно допускать и в классическую греческую эпоху. С этой точки зрения более поздние коллективные видения имеют такую же ценность, как и первобытные. Во всяком случае, нет никаких оснований сомневаться в том, что Греция была свидетельницей подобных явлений. Мы уже приводили немало античных свидетельств, касающихся всплесков мистицизма, главным образом дионисийского характера. Было бы наивно полагать, что эти движения обходились без видений. Например, описание вакхических оргий у Еврипида просто невозможно понять, не допуская, что коллективные видения играли в них важнейшую, а возможно, и главенствующую роль.

Кроме того, до нас дошло несколько свидетельств о мистических видениях, несмотря на все старания древних хранить их в тайне. Дионисий Галикарнасский, например, пытаясь передать быструю смену чувств и эмоций, вызванную у него чтением речей Демосфена, сравнивает себя с посвященными в мистерии, которые благодаря ароматам, звукам и божественному духу способны созерцать множество самых разных видений. Прокл очень часто упоминает видения, сопровождающие мистерии. Во время посвящений и таинств, говорит Прокл, боги часто предстают в самых разных и изменчивых обличиях. От них исходит свет — порой бесформенный, порой принимающий человеческий облик или переходящий в иные формы. Прокл описывает и видения, являющиеся после определенных молитв. После произнесения призывания, пишет он, можно увидеть огонь в образе ребенка, который клубится в воздухе подобно туману, или бесформенный огонь, из которого раздается голос, или яркий шар света, катящийся по земле, либо молнию, похожую на коня, или сияющего ребенка на быстром скакуне — обнаженного или покрытого золотом. Прокл также упоминает голоса и видения, которые одни люди слышат и видят, а другие нет. Пселл говорит о демонических образах, поднимающихся из глубин земли или спускающихся сверху. Ямвлих рассказывает о священных видениях, дарующих душе новую жизнь. Монах Марк, некогда прошедший через посвящение в мистерии, описывает в одном из диалогов Пселла теофанию как огненное сияние, похожее на падающую звезду. Григорий Назианзин упоминает огненные образы, сопровождаемые звуками и благовониями. Все эти описания движущихся и меняющихся световых форм поразительно напоминают некоторые описания спиритуалистических световых феноменов.

Но я перейду к другой проблеме. Даже если допустить, что видения играли ведущую роль в посвящениях, мы не можем согласиться с тем, что эти видения отдавались полностью на откуп самим неофитам. Из хаотичного набора разрозненных индивидуальных видений никогда не смог бы сложиться тот свод идей, традиций или догм, который составляет основу орфизма, как и любой другой религиозной традиции. Более того, нам известно, что орфизм обладал четкой теологической структурой, и что среди священных орфических текстов имелось множество «Катабасисов», или «Сошествий в Аид», одно из которых приписывалось самому Орфею. Несомненно, в основе этих «Катабасисов» лежали видения; иными словами, нет никаких сомнений в том, что из рассказов о посмертных видениях выросла особая эсхатологическая литература, в которой загробный мир изображался в соответствии с этими первоначальными видениями. Мы знаем, что именно так обстояло дело в религии Пляски Духов. Видения описывались в песнях; эти песни формировали своего рода загробную литературу, которая впоследствии становилась источником эсхатологических доктрин.

Все это следует рассматривать сквозь призму первобытного реализма. Чтобы понять, как из видений может вырасти целая теология, необходимо принять во внимание важнейший факт: в силу реалистического склада мышления первобытных людей как у греков, так и у диких племен, эти видения воспринимались как реальные события. Поскольку первобытный человек не сомневается в реальном существовании того, что видит во сне, он не может сомневаться и в объективной истинности видений. Для древнего человека видение — это не что иное, как путешествие. Нет никаких оснований не верить рассказу человека о том, что он действительно видел, точно так же как нет причин сомневаться в том, что какой-нибудь американский джентльмен побывал в Риме или Флоренции, когда он описывает эти города.

Иными словами, именно реализм служит ключом к пониманию того, как теология вырастает из видений. Первые целители и пророки, которым приписывали способность воочию лицезреть загробный мир, положили начало науке о посмертном бытии через буквальное, реалистичное истолкование собственных видений. Если бы люди были способны воспринимать видения как субъективные явления, из них не возникло бы никакой теологии. Из-за того, что видения считались реальным схождением в мир мертвых, каждый ожидал увидеть там ровно то же самое, что и другие. Подобным же образом любой американец, отправляясь в Рим или Флоренцию, рассчитывает увидеть те же достопримечательности, о которых ему рассказывали побывавшие там ранее. Ни один из тех, кого пророк — будь то Сидящий Бык или Орфей — отправлял в загробный мир, не сомневался в том, что он не увидит нечто иное, нежели то, о чем поведал сам учитель. Воображение последователя было переполнено рассказами наставника, которые хранились как священное предание. Психологически он был словно запрограммирован увидеть примерно ту же страну, что и учитель: те же реки, те же луга и тех же людей. Вернувшись к жизни, ученики, опираясь на авторитет собственных видений, лишь воспроизводили описания своих наставников. Так зарождалась наука о мире мертвых; люди досконально изучили его и научились описывать его реки, луга и деревья. По моему мнению, именно этот дух первобытного реализма лежит в основе теологии.

Прокл указывает на эту связь между теологией и экстазом, когда говорит, что мистерии служат доказательством силы мифов. Согласно его мысли, используя мифы для раскрытия божественной истины, мистерии воздействуют на души так, что одни посвященные испытывают благоговейный ужас и изумление, а другие выходят за пределы собственного «я» и исполняются божественного присутствия. Подобные смысловые мосты между теологией и экстазом можно обнаружить и в раннем христианстве. Согласно некоторым ранним христианским литургиям, убранство храма ограничивалось лишь большим крестом на стене, который скрывала завеса. Когда занавес поднимался, крест во всем своем величии представал перед молящимися. В этот момент начиналась так называемая Молитва Креста (иными словами, чтение литургии), и одновременно с этим у собравшихся возникали видения. Эти видения, умело направляемые ходом службы, разворачивались подобно фантастической киноленте, пока в момент евхаристии прихожане воочию не созерцали посреди себя Бога и ангелов. Порой мистический экстаз вызывался чтением литургических текстов. Тертуллиан рассказывает историю пожилой женщины, которую считали наделенной благодатью за ее способность беседовать с ангелами и даже с самим Богом; сами же видения навевались ей псалмами, литургическими песнопениями или чтением Священного Писания. Камизары слышали те же песни, что исполнялись во время богослужения.

Но вернемся к видениям. Их реалистическое содержание позволяет разрешить одну из самых насущных проблем, привлекавших внимание филологов: вопрос о том, использовались ли декорации в мистериях. Эта проблема тесно связана с более широким вопросом о природе мистерий.

Прежде исследователи сходились во мнении, что декорации — какими бы они ни были — играли важную роль в священном дроменах (dromenon), то есть в разыгрывании инициаций. Большинство из них полагало, что мистерия представляла собой нечто вроде мессы или священного представления, либо некое подобие примитивной трагедии. Ученые считали, что нашли филологическое подтверждение своему предположению в некоторых упоминаниях статуй или изображений у греческих авторов. Однако раскопки Телестерия в Элевсине, помещения, где посвящались неофиты, сделали это предположение совершенно несостоятельным. Телестерий представлял собой огромный квадратный зал, окруженный каменными ступенями, на которых сидели посвященные; пространство же, где должно было разыгрываться предполагаемое представление, было заполнено колоннами, поддерживавшими потолок. В эпоху Писистрата этих колонн было двадцать пять, а в римскую эпоху — сорок две. Наличие данных колонн исключает любую возможность использования декораций, поскольку в этом зале, где не было видно ничего, кроме колонн, невозможно было поставить какое-либо представление, каким бы простым оно ни было.

Некоторые исследователи с богатой фантазией пытались объяснить упоминания древних авторов о таинственных статуях тем, что из-под земли якобы появлялись гигантские расписные фигуры из дерева или ткани, приводимые в движение механизмами, похожими на современные театральные лебедки. Однако раскопки опровергли эту гипотезу: фундамент телестерия представляет собой сплошную скалу, и ничто не указывает на то, что под ним вообще могли существовать какие-либо подъемные механизмы. Аналогичную планировку с опорными колоннами, поддерживающими потолок, имеет и телестерий кабиров на Самофракии.

Дополнительным подтверждением этой позиции служит тот факт, что в финансовых отчетах святилища в Элевсине нет ни малейшего упоминания расходов ни на декорации, ни на сценическую механику. Строго говоря, если не считать данных археологии, сложные декорации можно было бы вообразить лишь в более поздние эпохи и в таких крупных центрах, как Элевсин. Однако едва ли кто-то рискнет утверждать, что греки VIII или VII веков до нашей эры располагали столь сложным театральным оборудованием — тем более что даже первые трагедии Эсхила обходились вообще без всяких декораций.

Чтобы разрешить эту загадку, необходимо вновь попытаться воссоздать ту архаичную эпоху, в которую зарождались мистерии. Главным помощником в этом исследовании вновь выступает сравнительное религиоведение. Традициям первобытных и восточных народов свойственны священные представления, но им совершенно чуждо использование декораций. Так, традиционные японские священные драмы, выросшие из древнейших мистических танцев, разыгрываются без каких-либо декораций: роль сцены выполняет простой передвижной помост на колесах, занавешенный тканью. В персидских религиозных мистериях — тазие (Tazieh), удивительно похожих на греческие мистерии, — декорации также полностью отсутствуют. Сценой служит помост, на котором находятся все актеры сразу, поочередно вступая в действие по ходу пьесы. Вместо декораций используются условные реквизиты. Например, охапка соломы символизирует пустыню Кербела, и актер берет горсть соломы, чтобы показать свое пребывание в пустыне. Чаша с водой обозначает реку Тигр, круг из зажженных свечей символизирует небесный рай, а круг из обнаженных мечей — поле боя и так далее.

В Индии декорации на сцене тоже нередко заменяют условными символами. Существует, например, мистерия, в которой утренняя звезда Хацидаки (Hatzidaki) убивает змея, обитающего в море зари. В качестве символа змея здесь выступает пояс одного из актеров. Примеры магической символики встречаются и в средневековых мистериях: так, алтарь заменяет гробницу Христа, а небольшая дарохранительница, установленная посреди церкви, изображает Эммаус.

Каким образом символы способны замещать целые декорации? Разумеется, за счет обращения к воображению. Однако это условие предполагает предварительное понимание значений используемых знаков. Символика во многом сродни языку и подчиняется схожим закономерностям. Передать мысль невозможно, если людям незнаком символический смысл слов. Незнакомый язык представляет собой не систему символов, а бессмысленный набор звуков. Язык становится комплексом символов лишь тогда, когда он понятен. То же самое происходит с предметами и вещами. Абсолютно любой объект может обрести ценность и значение символа, но этот смысл должен быть известен заранее. Тот, кто не ведает истинного значения, никогда не увидит в горсти нарезанной соломы символ Кербелльской пустыни. Пояс никогда не станет символом змея до тех пор, пока его воспринимают просто как элемент одежды, никак со змеем не связанный.

Иными словами, для понимания символов необходимо предварительное знакомство с их мифологической подоплекой. Связь между мифом и символом заключается в том, что именно через миф символ обретает свой смысл. Не зная мифа о змее, убитом Хацидаки, невозможно понять значение пояса. Если человеку неизвестна история гибели семьи Хусейна в Кербелльской пустыне, он никогда не воспримет горсть соломы как символ этой трагедии. С другой стороны, именно благодаря символам мифы оживают и превращаются в реальность. Символы вызывают к жизни миф и позволяют людям соприкоснуться с ним. После долгих размышлений над преданиями о Хусейне неизбежно наступает момент, когда символ заставляет воображение зрителя увидеть эту историю не как отвлеченный миф, а как осязаемый факт. Ярчайшим примером тому служит крест — простой сам по себе знак, который для многих ничего не значит, однако для людей со стигматами становится отправной точкой целой череды видений и сильнейших эмоций.

Применив этот подход к мистериям, мы теперь можем понять истинное значение тех символов, которые демонстрировались адептам во время посвящения. К счастью, мы располагаем сведениями об этих символах благодаря Клименту Александрийскому. Пройдя через посвящение или, по крайней мере, досконально изучив его обряды, он впоследствии стал яростным противником мистерий и изо всех сил старался представить их чем-то низменным и презренным. Именно поэтому он счел важным обнародовать символы, которые показывали в орфических мистериях. Среди них были волчок, игральные кости, мяч, яблоки, ромб, зеркало и руно. Все они отсылали к мифу о Загрее и напоминали о тех забавах, с помощью которых Титаны отвлекли внимание юного бога перед тем, как убить его. Функция этих предметов заключалась в том же, в чем и роль пучка соломы в персидских тазие или христианского креста — они символизировали и воскрешали в памяти священное предание, составлявшее самую суть мистерии.

Символы существовали и в Элевсинских мистериях: Ипполит упоминает колосок пшеницы, который показывали посвященным во время эпоптии (epopteia). Прокл неоднократно рассуждает о значении символов и их роли, упоминая о том, как они воздействуют на адептов, повышая их восприимчивость к ритуалу и помогая приобщиться к божественному началу. Прокл также добавляет, что священному действу (дроменону) предшествовал ряд неожиданностей, которые создавались отчасти с помощью зрительных образов, отчасти — через рассказы. На мой взгляд, под «зрительными образами» как раз и следует понимать те самые символы.

Существует забавная история, которая наглядно показывает, как легко пробудить коллективные видения с помощью символов. Во время шторма французский фрегат «Ла Белль Пуль» потерял из виду шлюп «Берсо», и команда сильно тревожилась о его судьбе. Вдруг дозорный крикнул, что на море замечена лодка. Все отчетливо разглядели плот с потерпевшими крушение людьми, который буксировали две лодки, подававшие сигналы о помощи. Фрегат немедленно спустил на воду шлюпку, однако на месте не оказалось ничего, кроме сплетения плавающих стволов деревьев. Эти бревна послужили символами, а воображение моряков, ни на секунду не сомневавшихся в печальной участи шлюпа, дорисовало полную картину драматического кораблекрушения.

Помимо символов, огромную роль, вероятно, играли статуи и священные изображения. Чтобы правильно оценить их значение, необходимо взглянуть на них сквозь призму древнегреческих представлений о скульптуре. Как уже отмечалось ранее, эллины всегда воспринимали изображения богов как живые существа или создания, обладающие признаками жизни. Полагаю, что это в особенности касается изваяний, демонстрировавшихся во время мистерий, учитывая сам таинственный и магический характер посвящения. Если это предположение верно, становится понятно, почему демонстрация или внезапное открытие священных образов производили на неофитов столь глубокое впечатление и заставляли их ощутить подлинную реальность мифа. Если вспомнить, какое колоссальное значение для мистического опыта может иметь простое изображение Христа и какую заметную роль во все времена играло распятие в христианских экстатических феноменах, легко представить, какое потрясающее впечатление производило внезапное появление статуи Диониса или Деметры, почитавшейся едва ли не равной самим богам. Чтобы в полной мере осознать психологический эффект этих божественных явлений и одновременно отдать должное античным свидетельствам о статуях в мистериях, нам нужно отбросить современный взгляд на изваяния как на произведения искусства и представить их похожими на древние ксоаны — архаичные идолы, источающие первобытную мощь, способные навлечь болезнь, лишить рассудка или даже убить.

Внимания заслуживает еще один аспект — песнопения. Согласно античным свидетельствам, музыка и песни занимали важнейшее место в мистериях. Считалось, что Памф и Мусей (Pamphos and Musaeus) сочинили песнопения, которые род ликомидов исполнял во время драматических представлений мистерий. Все пророки орфизма, начиная с самого Орфея, почитались искусными певцами. Ямвлих упоминает песни, которые подготавливали неофитов к явлению богов. Разумеется, и к этим песнопениям следует подходить с точки зрения архаичного сознания — подобно песням в ритуалах танца духов, они служили средством вызова и направления видений.

Иными словами, речь шла о магических песнях — «эподах» (epodai), как выражались греки, — которые, как считалось, обладали божественной силой. Вероятно, они содержали описания загробной жизни, и именно из них, возможно, берет свое начало катабасис — поэзия, изображающая мир мертвых. Этот процесс вполне можно сопоставить с формированием греческого эпоса из отдельных песен.

Чтобы составить максимально четкое представление об этих явлениях, обратимся к другим примерам. Раннее христианство дает яркие свидетельства магической силы священных песнопений или речитативов. В тринадцатом герметическом трактате утверждается, что палингенезия достигается благодаря силе гимна. Во время пения злые силы отступают, уступая место добрым. В пятнадцатом трактате гимн называется проявлением Бога, а каждый, кто его исполняет, как утверждается, преисполнен божественной силы. По мнению Оригена, песни наделены физической силой, и каждый исполняющий их приобщается к этой силе — во благо или во зло, в зависимости от их природы. Где-то Ориген указывает на тот факт черту, что христиане черпали свою силу в божественных именах и эпитетах, включая само имя Иисуса. Иными словами, раннехристианские песнопения носили сугубо магический характер.

Символы, образы и песни — все они преследуют единую цель: взволновать воображение посвященных и вызвать видения в соответствии с определенными догмами или верованиями. Иными словами, то, что на первый взгляд кажется простым результатом сложного антуража из рек, лесов, лугов и т. д., при более глубоком рассмотрении оказывается порождением воображения. Разумеется, необходимо принимать во внимание мощную силу воображения древних греков и, в целом, первобытных народов. Поразительным примером этого необычайного воображения служат сложные видения австралийского неофита, о котором упоминалось ранее. Любой, кто читает оставленное самим посвященным описание увиденного им, несомненно, сначала подумает, будто человек физически не способен совершать столь сложные путешествия по лесам и лугам исключительно в своем воображении. Однако сам Хоувит в своем описании австралийских обрядов посвящения приводит неопровержимое доказательство того, что описанное юношей путешествие носило характер видения. Он рассказывает, что согласно ритуалу инициации юноша был погребен и во время видения лежал в канаве, забросанный землей и ветками, что символизировало смерть и воскресение. Нет сомнений, следовательно, что его рассказ, столь же детальный, как и отчет о реальном путешествии, следует рассматривать исключительно как воображаемое странствие.

Нам довольно трудно в полной мере воссоздать эту удивительную силу воображения. Тем не менее невозможно не признать совершенно очевидный факт: первые трагедии Эсхила ставились без сцены и декораций, прямо посреди орхестры, так, будто происходящее было наяву. В центре орхестры находился лишь один символ, указывающий на конкретное место действия: в «Молящих» — алтарь, воздвигнутый в честь четырех аргивских богов; в «Персах» — гробница Дария; в «Семеро против Фив» — жертвенник богов-покровителей Фив. В афинском театре Диониса постоянных декораций не было вплоть до V века. Некоторое оформление создавалось импровизированным образом, в зависимости от сюжета той или иной трагедии.

С другой стороны, любопытно отметить, что драматическое искусство, достигнув пика реалистичности в оформлении, сегодня, судя по всему, вновь тяготеет к фантастическим и символическим декорациям, далеким от какой-либо объективной достоверности и опирающимся главным образом на воображение зрителей.

Возвращаясь к грекам, нельзя забывать о том, о чем уже говорилось в самом начале: слияние реальности с фантазией — это неотъемлемая черта первобытного мышления, от которой эллины так и не избавились до конца. В любом случае, нам не следует воспринимать эти психологические явления как нечто безвозвратно ушедшее и недоступное нашему пониманию. Для некоторых творцов воображение столь мощно, что переносит их в мир видений, который ощущается ими как подлинная жизнь. Так, например, персонажи романов Диккенса обретали для него некое подобие самостоятельных личностей и действовали в его сознании как живые люди. Например, миссис Гамп имела обыкновение беседовать с ним прямо в церкви. Подобным же образом персонажи французского комедиографа Кюреля обретали для него подлинную индивидуальность, и автор позволял им действовать и жить как во сне. Разумеется, это частные случаи, по которым нельзя обобщать ситуацию. Тем не менее они помогают понять, насколько глубоко воображение укоренено в человеческой психике и как долго первобытное начало сохраняется в душе человека.

Мне кажется — если позволите добавить еще одно соображение, — что духовная эволюция человечества движется от максимального проявления воображения к минимальному. Судя по всему, исторический путь ведет человечество от фантазии к разуму, от мифического состояния к логическому. Быть может, прогресс как раз и заключается в том, чтобы избавиться от той непреодолимой власти фантазии, которая безраздельно властвует над детьми и первобытными народами.

В заключение следует отметить: единственный способ объяснить, с одной стороны, отсутствие сценической машинерии и декораций, а с другой — роль видений в мистериях, заключается в том, чтобы рассматривать мистерию как своего рода коллективную воображаемую драму. Она строилась главным образом на видениях, которые приобщали посвященных — подготовленных мифами и увлеченных символами, образами и песнопениями — к загробной жизни.

-------------------

Здесь представлен перевод третьей главы книги Витторио Маккьоро «От Орфея до Павла. История орфизма», опубликованной в 1930 году.

Перевод – Анатолий Соколов, 12.10.2026