От Орфея до Павла. История орфизма. II. Орфический экстаз

ВИТТОРИО МАККЬОРО

------------------

ОТ ОРФЕЯ ДО ПАВЛА. ИСТОРИЯ ОРФИЗМА

-----------------

II. ОРФИЧЕСКИЙ ЭКСТАЗ

-----------------

До сих пор мы стремились избавить всю тему орфизма от трудностей, возникающих из-за кажущихся противоречий, которые поверхностный наблюдатель мог бы обнаружить между историей орфизма и эволюцией греческой культуры. Давайте теперь рассмотрим орфизм в свете первобытной культуры, не вдаваясь в дискуссию о его происхождении, которую мы подробно обсудим позже. Сейчас я хочу более детально объяснить, почему орфизм представляется мне первобытной религией, подчеркнув некоторые из его архаических черт; и прежде всего — сам центральный миф.

Орфический миф на первый взгляд кажется диким. Согласно преданию, Загрей, сын Зевса и Персефоны, был убит титанами, которые разорвали его на части и съели. Афина спасла его сердце, которое затем проглотил Зевс. Загрей возродился как Дионис, сын Зевса и Семелы. Человечество возникло из пепла титанов, пораженных молнией Зевса. Дикий характер этого мифа, к которому мы еще не раз вернемся в нашем повествовании, схож с преданиями негров, австралийцев, американских индейцев, бушменов, эскимосов или зулусов. Насколько нам известно, орфические обряды также состоят из первобытных элементов. Поразительно, что ни одна орфическая церемония, которую нам удалось реконструировать, не обходится без параллелей в первобытных практиках. Такие обряды, как бичевание, обмазывание грязью (или ритуальное окрашивание) и использование ромба, являются хорошо известными архаическими обычаями.

Обет молчания, который давали посвященные относительно своих инициаций, напоминает обычаи первобытных обществ, что мы более подробно раскроем по мере нашего исследования. Эта секретность в отношении церемоний, проводимых во время посвящения, носила ритуальный характер, что позволяет нам предположить их магическое происхождение, тесно связанное с магической природой самих обрядов. Именно поэтому тайна касалась исключительно церемоний, а не доктрин. Иными словами, у меня складывается впечатление, что секретность, окружающая мистерии, вполне может быть объяснена теорией, согласно которой тайные обряды инициации были средством, с помощью которого посвященные получали доступ к особым привилегиям, предназначенным только для них. На мой взгляд, эту секретность вполне можно сравнить с тайной, окружающей любые магические действия. Секретность сект, практикующих первобытные инициации, имеет тот же магический характер.

Помимо того, что закон предписывал хранить тайну Элевсинских мистерий под страхом смертной казни, не вызывает сомнений и то, что греки приписывали им магическое значение. Свидетельством тому служат несколько преданий. Элиан рассказывает историю о человеке, который попытался узнать тайны, не будучи посвященным. Он взобрался на камень, чтобы подсмотреть за церемонией, но упал и разбился насмерть. Другая легенда повествует о человеке, который осмелился проникнуть в самое святилище — адитон, куда имел право входить лишь иерофант; в результате он заболел загадочной болезнью и после долгих мучений нашел избавление в милосердной смерти. Эти сказания свидетельствуют о страхе перед магией, которым были окутаны мистерии и их таинства. Ужас, от которого люди зачастую действительно умирают, нередко сопутствует мистериям первобытных народов.

Еще один момент, который я хотел бы подчеркнуть, — это примитивный характер орфической эсхатологии. Мы можем в совершенстве знать, во что верили орфики относительно блаженства, ожидающего посвященных в загробной жизни, поскольку, как я уже говорил, предписание хранить тайну не распространялось на догматы или учения орфизма, а касалось лишь его обрядов. Благодаря этому разграничению между ритуалами и доктринами мы имеем возможность в полной мере судить об орфических представлениях о загробном мире, несмотря на секретность, окружавшую их обряды. Орфизм даровал своим адептам блаженство, которое в целом напоминало идеал счастливой земной жизни, к которой стремится любой обычный человек.

Чтобы понять, какого рода блаженством наслаждались в орфической загробной жизни, необходимо рассмотреть его в контексте раннегреческих представлений о посмертном существовании. Древние греки считали смерть отправной точкой к новой жизни, отличной от земной; по их мнению, она была лишь временным прерыванием жизненного пути. Исходя из этого убеждения, гомеровская эсхатология видела в умерших лишь жалких, лишенных силы существ и не сулила им никакого блаженства. Орфизм же, напротив, давал такое обещание. Стремление к высшему счастью породило комплекс отчетливых представлений о загробном мире, включавший вполне конкретные удовольствия. Однако орфики не смогли преодолеть примитивное мышление, которое воспринимало посмертное существование как нечто более или менее похожее на земную жизнь, а потому представляло радости иного мира подобными тем наслаждениям, к которым каждый стремится на земле. Отсюда возник ряд поразительно реалистичных и зачастую несколько вульгарных описаний и фантазий.

Существует множество свидетельств, касающихся этих орфических представлений о загробной жизни. Яркая картина наслаждений, доступных посвященным, которую Аристофан рисует в комедии «Лягушки», является ценным источником, несмотря на ироничный тон автора. Он описывает танцы, занимательные беседы, детские шалости и шутки, которые отличаются от привычных сцен земной жизни лишь тем, что происходят после смерти на лугу, залитом лучезарным солнечным светом. Согласно описаниям Пиндара, блаженные проводят время, разъезжая на гарцующих конях, состязаясь в атлетических играх и костях, музицируя и распевая песни. Платон изображает блаженных пирующими. В псевдоплатоновском диалоге «Аксиох» описываются их философские беседы, танцы и поэтические выступления.

В шестой книге «Энеиды» Вергилий, несомненно вдохновленный орфизмом, находится в полном согласии с Пиндаром и Платоном. Такое реалистичное представление о блаженстве в загробной жизни идеально соответствует первобытному мышлению. У народов на ранних ступенях развития, когда они задумываются о потустороннем мире, он всегда представляется воплощением тех земных радостей, которые отвечали их насущным потребностям и привычкам. Эскимосы верят, что мертвые проводят время за рыбной ловлей. По представлениям мордвы, умершие валят деревья, распиливают их и перевозят, либо занимаются торговлей; заядлый пьяница найдет в загробном мире все возможности предаваться своему любимому пороку; вдовец снова женится, а девушка, умершая до замужества, найдет себе хорошего жениха. Германцы верили, что павшие воины проводят время в Вальхалле, сражаясь друг с другом. Согласно поверьям индейцев островов Харви, мертвые воины танцуют и смеются. Для некоторых североамериканских племен страна мертвых изобилует бизонами. По представлениям бирманцев, умершие строят бунгало в загробном мире и занимаются выращиванием риса. Племена с Аляски (бассейн Юкона) полагают, что мертвые одеваются так же, как живые, и живут в стране с широкими улицами и прекрасными домами. Патагонцы считают, что умершие отправляются в гроты, где могут свободно предаваться радостям пиршества. Подводя итог, без приведения лишних примеров, можно сказать, что, согласно первобытным верованиям, в загробной жизни исполняются все земные стремления и желания человека.

Сегодня у нас есть множество свидетельств о том, каким представляли мир мертвых последователи орфизма. Самые примечательные из них — золотые пластинки, найденные в гробницах Фурий и Петелии, расположенной недалеко от древнего Кротона, центра орфизма в Южной Италии. Все они относятся к позднему периоду, однако ученые сходятся во мнении, что эти артефакты отражают гораздо более древние верования. Содержание текстов на этих пластинках действительно выглядит очень старым, а их ритуальный характер не оставляет сомнений в том, что они восходят к ранним временам.

Эти золотые листки были обнаружены в захоронениях обширного некрополя, исследованного несколько лет назад; он представлял собой цепь курганов, тянущихся вдоль долины реки Крати (the river Crati). В ходе раскопок трех из них в каждом был найден каменный саркофаг. Внутри, под белым саваном, покоилось тело усопшего. Рядом с головой лежал крошечный золотой свиток с начертанным на нем поэтическим фрагментом. Содержание этих стихов не оставляет сомнений в их орфическом происхождении. Но к ним мы еще вернемся позже.

Сейчас я хочу подчеркнуть, что одна из этих пластинок содержит фрагменты описания загробного мира. Оно гласит: «В обители Аида ты найдешь источник слева, а рядом с ним — белый кипарис; остерегайся приближаться к этому источнику. Ты найдешь другой, из которого текут прохладные воды озера Мнемозины (озера памяти). Перед тобой будут стражи. Им ты скажешь: "Я дитя Геи и Урана (земли и неба), и, как вам должно быть известно, принадлежу к небесному роду. Жажда изнуряет и поглощает меня, дайте же мне скорее испить живительной влаги, текущей из озера Мнемозины". И они дадут тебе испить из божественного источника, и с этого момента ты будешь править вместе с героями».

Здесь было бы неуместно вдаваться в подробности, но обратите внимание на поразительный реализм этого описания загробного мира с его педантичной точностью — каждая деталь указана так, словно это современный путеводитель, где четко обозначено всё, что встретится путешественнику на пути.

Тем не менее, эти золотые пластинки — отнюдь не самые древние документы. Куда более древним является орфическое описание царства Аида, включенное в одиннадцатую песнь «Одиссеи». Сам эпизод хорошо известен. Проведя некоторое время на острове Цирцеи, Одиссей получает разрешение вернуться на родину. Однако прежде он вынужден посетить рощу Персефоны, чтобы испросить совета у Тиресия относительно своего дальнейшего пути. Следуя указаниям Цирцеи, он пересекает море и высаживается в роще Персефоны. Там он выкапывает ров и совершает возлияние из меда, вина и воды, добавляя муку. Затем он приносит в жертву барана и черную овцу, позволяя крови стечь в ров. Жаждущие крови мертвецы выманиваются из Аида. Напившись крови, они начинают говорить с Одиссеем, отвечая на его вопросы. Таково, вкратце, содержание одиннадцатой песни «Одиссеи». Почти не вызывает сомнений, что первоначальное сказание описывало лишь магический обряд, совершенный ради того, чтобы вступить в контакт с Тиресием и получить его наставления. Причина, по которой для Одиссея было столь важно проконсультироваться с Тиресием, заключалась в том, что тот отличался от прочих мертвецов: он сохранил свой разум даже в загробной жизни. Описание этого экзорцизма претерпело полную трансформацию во время редактирования гомеровского текста, предпринятого афинским тираном Писистратом. Орфическое жречество в Афинах воспользовалось этой возможностью, чтобы привнести в рассказ Одиссея о виденных им душах некоторые представления о загробной жизни, соответствующие их вероучению.

До определенного момента повествование согласуется с этим обрядом, поскольку Одиссей рассказывает о том, каких мертвецов он видел и о своих беседах с ними. Но в определенной точке рассказ Одиссея, по-видимому, указывает на нечто совершенно иное. Он описывает множество душ, но вовсе не упоминает о том, что они выходят из рва, не говорит ни с кем из них, и никто из них, в отличие от прежних, не выказывает желания напиться крови.

Повествование прерывается самим Одиссеем, который решает, что пора отдохнуть и поспать, однако, уступая настойчивым просьбам Алкиноя, он продолжает свой рассказ и вновь описывает души, выходящие из рва. Он опять изображает их жалкими существами, лишенными сил и голоса. Но затем происходит нечто странное. Ахилл не спускается обратно в ров, а бодро уходит прочь по асфоделевому лугу. Он больше не выглядит слабым и беспомощным — перед нами снова быстрый и энергичный Ахилл из «Илиады». Но что означает этот асфоделевый луг? Где же роща Персефоны? Кажется, что само место действия изменилось. Более того, Одиссей описывает то, чего он никак не мог видеть в роще Персефоны на берегу океана. Он рассказывает о Миносе, восседающем на троне с золотым скипетром в руках в царстве Аида, в окружении толпы душ, ожидающих его суда. Затем он видит Ориона, охотящегося на лугу, а также Тития, Тантала и Сизифа, отбывающих свои известные наказания. Наконец, он встречает Геракла с луком и великолепным поясом и беседует с ним. И здесь происходит еще одна странность: после разговора Геракл спускается в Аид. Иными словами, мы снова возвращаемся ко рву на морском берегу. Огромная толпа душ выбирается из него, и Одиссей поспешно бежит к своему кораблю, опасаясь встречи с самой Горгоной.

Не вызывает сомнений, что данное повествование состоит из двух разрозненных частей: действие первой происходит у рва на берегу, а второй — в ином месте, на асфоделевом лугу, который является не чем иным, как Аидом. Именно там Одиссей встречает Миноса, ожидающих суда мертвецов, Тантала, Сизифа и других. Согласно первому рассказу, души — это жалкие, бескровные и слабые существа, тогда как во втором они выглядят почти как живые люди, занятые своими привычными делами. Первый эпизод описывает экзорцизм или магический ритуал, с помощью которого души, жаждущие свежей крови, вызываются наружу, чтобы испить её и на мгновение обрести силы, необходимые для речи. Второй же эпизод повествует о мире, куда Одиссей отправляется сам, поскольку Минос и осужденные грешники не могли выбраться из ямы. Иными словами, эта часть истории представляет собой катабасис.

Первый рассказ полностью согласуется с гомеровскими представлениями о загробной жизни и, несомненно, является частью оригинальной поэмы. Он описывает одно из приключений Одиссея и повествует о том, как герой после стольких испытаний и страданий был вынужден пересечь океан, чтобы получить совет у Тиресия посредством магического обряда. Полагаю, что в своей первоначальной форме эта история была гораздо проще и, возможно, ограничивалась лишь беседой с Тиресием.

Содержание второго рассказа не имеет ничего общего с самой «Одиссеей». Он совершенно не соответствует гомеровскому представлению о загробной жизни и никак не связан с сюжетом поэмы. Очевидно, что этот фрагмент был искусственно внедрен в «Одиссею» и является позднейшей вставкой в оригинальный текст.

Каково же происхождение этого второго рассказа? Не вызывает сомнений его орфический характер. Достаточно сравнить его с мифами о загробной жизни, изложенными Платоном в диалогах «Горгий» и «Федон». В «Горгии» он пишет, что по воле Зевса умершие предстают перед судом Миноса, Эака и Радаманта, назначенных им судьями в загробном мире. Миф из «Федона» повествует об огромной подземной бездне, в которую впадают и из которой берут начало все реки. Одна из них, Ахерон, вытекает из болота, где души большинства умерших пребывают некоторое время. Другая река, Пирифлегетон, состоит из огня. Третья, Стикс, берет начало из одноименного болота. Четвертая река называется Коцит. Все умершие попадают в это подземное царство, чтобы предстать перед судом. Праведники вкушают награду за свою добродетель, а грешники несут наказание в соответствии со своими проступками.

Между платоновскими мифами и вставкой в «Одиссее» существует согласие в главном пункте: в представлении о том, что в загробном мире происходит суд над умершими. Это ключевая характеристика, отличающая оригинальное гомеровское повествование от интерполированного фрагмента. В «Федоне» о судьях не упоминается, тогда как в «Горгии» названы Минос, Эак и Радамант. Фигура Миноса полностью совпадает с гомеровским описанием.

Поскольку, как мы увидим далее, орфическое происхождение платоновских мифов о загробной жизни не вызывает сомнений, сходство платоновского мифа с орфической вставкой убеждает нас в истинном источнике последней. Еще одним доказательством орфического происхождения этого рассказа служат южноиталийские расписные вазы с изображениями сцен в Аиде. На большинстве таких ваз, изготовленных в Апулии, изображены Аид и Персефона, сидящие в святилище, а также судьи подземного мира; Тантал, Сизиф, Данаиды и Геракл, выводящий Цербера из подземного царства. Сходство основных эпизодов и во многих случаях поразительное тождество композиции указывают на общий источник — некую картину, которая, как можно с достаточным основанием предположить, была написана в Греции. Существует множество доказательств существования этого греческого полотна, изображающего посмертные наказания. На него ссылается Демосфен. Упоминание о подобной картине содержалось в греческом оригинале комедии Плавта «Пленники». О ней говорят Цицерон и схолиаст Стация. Мы можем быть уверены, что этот оригинал был так или иначе связан с орфическими традициями, поскольку на большинстве ваз с изображениями преисподней присутствует сам Орфей, а во многих деталях прослеживается явное влияние орфизма. Кроме того, орфизм был широко распространен по всей Южной Италии, особенно в Фуриях, где были обнаружены орфические гробницы со знаменитыми золотыми пластинками. Таким образом, легко понять, как орфические легенды привлекали внимание южноиталийских художников и влияли на их творчество.

Опираясь на этот массив данных, можно с уверенностью утверждать, что сюжет, включенный в оригинальное гомеровское описание обряда изгнания духов, был заимствован из орфических традиций. В дальнейшем я подробнее остановлюсь на этой теме, рассмотрев ее с другой точки зрения, но сейчас моя цель — лишь подчеркнуть огромное значение данного свидетельства для всех, кто желает ознакомиться с древнейшими орфическими представлениями о загробной жизни.

Миф об Эре, изложенный в десятой книге платоновского «Государства», — это еще один документ, несомненно опирающийся на очень древние традиции. История гласит следующее: Эр, сын Армения, погибший на войне, десять дней пролежал среди тел павших. Когда его тело привезли домой и положили на погребальный костер, он внезапно ожил и поведал, как его душа, покинув тело, отправилась вместе со множеством других в божественную область. Там находились два отверстия, ведущие в землю, и два других, ведущих в небо. Посредине он увидел судей, которые направляли праведников через правое отверстие вверх, в небо, а грешников — через левое, вниз, в землю. На груди у всех были знаки их прошлых деяний. Эру велели наблюдать за всем происходящим, чтобы впоследствии вернуться в мир живых и рассказать об этом людям.

Эр заметил, что наказанные души, выглядевшие печальными и скорбными, выходили из одних отверстий, а с другой стороны появлялись души награжденных — чистые и безмятежные. Все они собирались на лугу, словно на радостном празднике, делясь друг с другом увиденным. Многие спрашивали об Ардиэе, памфилийском тиране, который жил за тысячу лет до этого, убил своего отца и брата и совершил бесчисленное множество других преступлений. Кто-то ответил, что он никогда не придет сюда, и тут же Эр заметил самого Ардиэя среди других тиранов: их терзали ужасные существа, волоча закованных в цепи по тернистой тропе, чтобы бросить в Тартар, где их ждали новые муки.

Оттуда, после семидневного пути, Эр попал в место, откуда мог видеть все небо и землю, а также множество других деталей, которые сейчас не имеют для нас значения. Там он увидел трех Мойр и наблюдал, как души выбирали себе будущую жизнь из предложенных Лахесис примеров, руководствуясь собственным опытом и склонностями. Так, душа Аякса предпочла воплотиться в льва, душа Агамемнона — в орла, а душа Терсита — в обезьяну. Одиссей же, помня о страданиях и разочарованиях своей жизни, предпочел стать самым скромным и простым человеком. Затем Эр вместе с другими душами отправился на поле забвения к реке Амелет, чьи воды заставляют людей забыть обо всем. Там он оставался до тех пор, пока гром и землетрясение не увлекли всех в новую жизнь, и внезапно он обнаружил себя, как и прежде, на погребальном костре.

В своем трактате о божественном возмездии Плутарх предлагает иное видение загробной жизни. История повествует о человеке по имени Аридей, который умер. Испытав ощущения, схожие с падением из лодки в открытое море, он внезапно почувствовал приятное облегчение и оказался в иной стране. Там он увидел множество величественных и прекрасных лестниц, а его душа, легко и быстро перемещаясь, словно подгоняемая мягким ветерком, парила из стороны в сторону.

Он заметил, что души умерших поднимались вверх и двигались в разных направлениях, то возносясь, то низвергаясь вниз. Большинство из них были ему незнакомы, но, узнав некоторых, он попытался заговорить с ними. Однако они не слушали его и стремительно проносились мимо — поодиночке или группами, плача и крича, словно объятые великим страхом. В то же время он увидел другие души, которые в великолепном месте с радостью и доброжелательностью приближались друг к другу. Там он заметил кого-то, похожего на своего родственника, но не был уверен в этом. Эта душа подошла к нему и поприветствовала его, назвав Феспесием. Он ответил, что его зовут не Феспесий, а Аридей. Но собеседник возразил: «Да, в прошлой жизни ты был Аридеем, но отныне ты — Феспесий (что означает "возвещенный Богом"), ибо ты не умер. По божественной воле ты прибыл сюда лишь духом, и доказательство тому — то, что у душ нет тел, а значит, они не могут видеть».

Затем Феспесий увидел множество душ, выглядевших по-разному, которых наказывала Адрастея. Влекомый ветром, он отправился дальше, к месту, напоминавшему бездну, где росли деревья, растения и цветы, предназначенные для утешения душ. Продолжая путь, он достиг места, где увидел огромный бассейн, в который впадали реки разных цветов. Ему сказали, что именно сюда добрался Орфей, когда спускался в Аид за своей женой. В конце концов он попал в обитель наказаний, где сначала увидел печальные и ужасающие картины, а затем узнал многих своих родственников и друзей, которые, терзаемые страшными муками, горько плакали и стенали.

Наконец он увидел своего отца, покрытого ранами и воздевающего к нему руки, вынужденного своими мучителями признаться в ужасном преступлении, которое он когда-то совершил. Он заметил, что души подвергались пыткам и наказаниям в большей или меньшей степени в зависимости от тяжести их грехов. Лицемеры, например, были вынуждены с невыносимыми страданиями извергать собственные внутренности; другие души под пытками были обязаны раскрыть свою сокровенную и истинную сущность; третьи, сплетясь друг с другом, подобно змеям, мстили, пожирая друг друга; а иные, тщетно пытаясь спастись, погружались демонами то в горячие, то в ледяные озера. После того как он стал свидетелем процесса перерождения, сильный порыв ветра вернул его душу в тело, и он открыл глаза.

Мы можем быть уверены, что эти описания загробного мира восходят к очень древним источникам, несмотря на то, что местами в них прослеживаются более современные идеи. Во всяком случае, переработка не зашла настолько далеко, чтобы стереть общий характер этих свидетельств. Более того, мы можем быть уверены, что их следует связывать с орфическими верованиями, опираясь на их общее сходство с орфическим «Катабасисом» в «Одиссее». Древние предания единодушно приписывают Орфею первые представления о мире мертвых. Согласно Олимпиодору, именно Орфей дал названия адским рекам. Диодор полагает, что Орфей ввел наказания для грешников и описал луга блаженных. Иными словами, античные традиции единогласно приписывают Орфею первые представления о загробном мире в том виде, в каком он описан в «Одиссее» и у Платона. Или, можно сказать, древние авторы приписывали авторство этих описаний — первое представление о реальном мире мертвых с его радостями и печалями — именно орфизму.

Поразительный реализм этих описаний, изображающих загробный мир как нечто осязаемое, имеет для нас первостепенное значение. Там есть луга с цветами, родники и деревья; есть тропы и дороги, ведущие в разных направлениях; а путешествие по этому миру занимает немало времени. В этом месте души проводят время за пиршествами, беседами, играми и шутками; в их распоряжении есть лошади, оружие и утварь. Нет никакой разницы между этим миром мертвых и миром живых. Орфическое описание, включенное в одиннадцатую песнь «Одиссеи», показывает, насколько глубоко были укоренены эти реалистические тенденции в орфизме: мертвые изображены ранеными, пронзенными мечами и облаченными в свои все еще окровавленные доспехи. Вергилий рисует Эрифилу и Деифоба точно так же. Апулийская амфора, хранящаяся ныне в Мюнхене, с изображениями ада, показывает Гераклидов, все еще несущих на себе раны, нанесенные им Гераклом.

Это соответствует примитивным верованиям. Первобытные люди воспринимают мир мертвых как реальный мир, ничем не отличающийся от нашего; умершие отправляются туда самым естественным образом, словно в обычное путешествие. Маршрут, пусть порой и трудный, хорошо известен, и покойники часто получают указания, как добраться до загробного царства. У народа обскибева (Obschibeva) существует тайное общество, члены которого знают обо всех опасностях, подстерегающих на пути после смерти, а также владеют формулами, помогающими преодолеть трудности и попасть в рай. В Западном Китае жрец читает умершему «то-мо» — описание всех городов и рек, которые встретятся душе на пути, и прекращает лишь тогда, когда она достигает гор Талян, царства мертвых. Излишне напоминать, что всё это поразительно напоминает золотые пластинки из Фурий с их путеводителями для загробной жизни.

Как же нам следует рассматривать эти описания загробного мира? На мой взгляд, отправной точкой орфических представлений о жизни после смерти были видения. В этом вопросе нам вновь необходимо обратиться к сравнительной истории религий, которая может предоставить множество ярких свидетельств о видениях загробного мира у первобытных народов — настолько четких и точных, что они производят впечатление реальности.

Ярким примером реалистичных видений служит церемония «Хако» у индейцев пауни. Самый значимый эпизод этого обряда состоит из ритуальных песен, которые призывают и вызывают видения предков. В песнях описывается, как умершие, услышав зов в своем небесном жилище, спускаются на землю, проходят мимо входа в вигвам, останавливаются, входят внутрь, заполняют собой пространство, касаются присутствующих, а затем уходят и вновь возносятся в свою обитель.

Еще один пример подобных видений встречается в обряде, который проводят коренные жители полуострова Худ в Новой Гвинее. После похорон, на закате, старик или старуха, обладающие, как считается, особым даром провидения, садятся на могилу и вглядываются в сгущающиеся сумерки среди пальм. В тишине провидец вскоре видит приближающегося предка, затем появляются другие, подходя все ближе и ближе, пока наблюдатель не впадает в исступление. Вскоре после этого видения исчезают.

Реалистичные видения посещают и юных индейцев сиу перед прохождением обряда инициации. Они обязаны провести несколько дней в изоляции, во время которой им являются духи предков, предсказывающие будущее и дарующие вдохновение. Примечательные примеры дает так называемая «религия танца духа» — экстатическое движение среди американских индейцев, которое мы рассмотрим позже. В центре этой религии находились экстатические видения, во время которых люди видели умерших и беседовали с ними. О первом проявлении этого культа, как мне известно, существует французское свидетельство, хранящееся ныне в Историческом обществе штата Мичиган. В 1762 году некий знахарь решил отправиться в мир духов, чтобы встретиться с Хозяином Жизни. После совершения магических обрядов он погрузился в глубокий сон, в котором ему привиделось, что он отправляется в путь и достигнет цели, если продолжит свое странствие.

На следующий день он взял ружье и отправился в путь. Он шел долго. Вечером восьмого дня он добрался до места, где сходились три тропы. Там он поставил свой вигвам и развел костер. С наступлением темноты тропы стали отчетливее. На следующее утро он попытался пойти по одной из них, но огромный огонь преградил ему путь и заставил повернуть назад. Вторая тропа также привела к огню. Наконец, третья дорога привела его к подножию высокой, неприступной горы. Прекрасная дева в белых одеждах сказала ему, что на вершине горы он найдет Хозяина Жизни, и велела ему омыться, прежде чем начинать восхождение. Исполняя ее наказ, он разделся и искупался в реке. Не одеваясь, он поднялся на гору. Дева исчезла. Он вышел на равнину, где стояли деревни и множество жилищ. У входа в первую деревню его встретил роскошно одетый человек и любезно проводил к Хозяину Жизни. Тот призвал его больше не терпеть белых людей, заставить свой народ отказаться от пьянства, войн и многоженства, а также дал ему молитву. Мужчину снова отвели к реке; он оделся и вернулся в свое селение, где передал молитву вождю племени. Восстание в Понтиаке (revolt of Pontiac) берет свое начало именно в этом видении.

Другой пример — история, которую рассказывает Бьянки, еще один пророк религии «пляски духов». Он поведал о том, как однажды встретил трех юношей верхом на лошадях, которые умерли много лет назад. Он спросил одного из них о двух своих братьях, скончавшихся некоторое время назад. Следуя их указаниям, он встретил обоих юношей, возвращавшихся с охоты на бизонов. Продолжив путь, он попал на огромное собрание индейцев айова, которые танцевали «пляску духов» вокруг дерева. Он стал расспрашивать о своих родственниках и нашел отца, братьев, сестер и многих детей, которые пировали, поедая жареное мясо бизона. В тот самый момент, когда они пригласили его разделить с ними трапезу, он проснулся и обнаружил, что находится на вершине горы.

Еще один пример можно найти в рассказе австралийского посвященного о том, как отец, проводивший обряд инициации, отвел его в лес и положил ему на грудь два кристалла, отчего тело юноши стало невидимым. Затем он выпил воды, в которой были растворены кристаллы, и обрел способность видеть духов. После этого он вместе с отцом спустился в грот, где духи умерших натерли его кристаллами. Выйдя из пещеры, они наткнулись на змею, к хвосту которой была привязана веревка. Взявшись за нее, они последовали за змеей через множество стволов деревьев и в конце концов вышли к огромному дереву. Змея ушла под землю, и они последовали за ней в место, где увидели благого Дарамулуна в окружении множества маленьких Дарамулунов. Затем птица подняла их на двух веревках в небеса, они пролетели сквозь облака и по ту сторону увидели бога Баджаме. Спустя некоторое время неофит обнаружил, что снова находится в лесу.

Как я уже отмечал, все эти видения носят крайне реалистичный характер. Они всегда описывают фантастические страны и существ так, словно те существуют на самом деле. В этом отношении они в точности напоминают орфические предания, что служит доказательством визионерской природы орфических эсхатологических историй.

Чтобы еще теснее связать орфические видения с первобытными, я хочу подчеркнуть тот факт, что последние обычно относятся к загробной жизни; они всегда ведут в мир мертвых или, по крайней мере, к общению с ними. По сути, вера в то, что живые люди могут посещать мир мертвых, широко распространена среди первобытных народов. Эскимосы, меланезийцы, сибирские народы, африканцы и австралийцы верят, что шаманы и знахари наделены способностью отправляться в страну мертвых и возвращаться обратно к жизни. Иногда на основе таких видений возникают новые религии. Так произошло с уже упомянутой религией «пляски духов». Подобным же образом мистическое возрождение у индейцев меномини началось с видения женщины, которая увидела мир мертвых, где ее покойный отец повелел ей вернуться в мир живых.

Этот реалистичный персонаж (путешественник в загробное царство), чья первобытная сущность, если я не ошибаюсь, установлена вне всяких сомнений, никогда не исчезал из греческих ритуальных видений. Свидетельство Апулея, относящееся к посвящению в культ Исиды, является тому примечательным подтверждением. «Я достиг пределов смерти, — говорит посвященный, — и переступил порог Прозерпины. Я прошел через все стихии. В полночь я видел сияющее солнце. Я приближался к богам небесным и подземным и поклонялся им».

Хотя Апулей умалчивает о деталях своих видений, нет сомнений в том, что они имели реалистическое содержание. Поразительное описание реалистических видений встречается в известной Митраистской литургии, опубликованной несколько лет назад немецким ученым Дитерихом. В ней содержатся тщательные описания видений, которые возникают одно за другим, следуя за чтением литургии. Сначала сфера солнца раскрывается в огромный круг, и появляются огненные врата. После молитвы, под раскат грома, врата широко открываются, и становятся видны боги. Еще одна молитва — и появляется прекрасный юный бог с огненными волосами, в белом одеянии, с алым плащом на плечах и огненным венцом на челе. Третья молитва — и открываются другие врата, из глубин которых выходят семь юных богов со змеиными лицами, в льняных передниках и золотых диадемах. Среди череды молний и землетрясений появляется светлоликий бог в белом одеянии и золотой короне, держащий в правой руке плечо золотого тельца.

Подведем итоги сказанному. Я сделал первые шаги к реконструкции первобытного орфизма, начав с попытки показать, как многие аспекты орфического мифа и ритуала указывают на весьма низкий уровень развития культуры. Я рассмотрел орфическую эсхатологию, опираясь на орфические предания и документы, сквозь призму первобытного реализма. Наконец, я сопоставил эти эсхатологические описания с представлениями о загробной жизни, характерными для первобытных обществ. На мой взгляд, мы должны прийти к выводу, что орфизм изначально был эсхатологической религией, возникшей в глубокой древности из видений загробного мира.

-------------------

Здесь представлен перевод второй главы книги Витторио Маккьоро «От Орфея до Павла. История орфизма», опубликованной в 1930 году.

Перевод – Анатолий Соколов, 09.10.2026