От Орфея до Павла. История орфизма. I. Греческий мистицизм

ВИТТОРИО МАККЬОРО

------------------

ОТ ОРФЕЯ ДО ПАВЛА. ИСТОРИЯ ОРФИЗМА

-----------------

I. ГРЕЧЕСКИЙ МИСТИЦИЗМ

-----------------

Для точного понимания греческого мистицизма необходимо различать два основных течения в греческой религии: государственную религию (или эстетическую) и народную (или мистическую). Первая берет свое начало в микенской цивилизации и после второго тысячелетия до н. э. стала религией греческих государств. Эту религию, которую уместно назвать олимпийской или гомеровской, обыватель привык считать традиционной религией греков; именно она вдохновляла множество поэтов и скульпторов — от Гомера до Каллимаха и от Фидия до Лисиппа — и легла в основу греко-римской культуры. Будучи в высшей степени наделенной художественными и образными элементами, эта религия оказала огромное влияние на развитие греческого искусства и поэзии. Однако, несмотря на свою значимость, данное течение не имеет отношения к рассматриваемой нами теме.

Народное течение, составляющее вторую особенность греческой религиозной жизни, — это, буквально, мистицизм. Он не был продуктом какой-то конкретной исторической эпохи или культуры, а скорее спонтанным и неосознанным результатом первобытных религиозных потребностей. Его следует считать хронологически более древним, чем государственная религия, и, в некотором смысле, столь же древним, как и сама человеческая мысль.

Для наших целей необходимо вернуться к этому первобытному мистицизму. Мы не смогли бы реконструировать менталитет людей, живших за пределами исторической эпохи, погруженных во тьму культуры, которая по большей части напоминала дикость, если бы не могли с определенной долей уверенности прибегнуть к сравнительному религиоведению. Благодаря ему мы сумели в некоторой степени восстановить первобытное мышление человечества по аналогии с тем, что нам известно о примитивных народах. Не упуская из виду многочисленные различия, мы можем быть уверены в том, что в целом первобытное мышление человечества было схоже с менталитетом диких племен. Эта возможность реконструировать доисторические этапы человеческой истории с помощью сравнительных исследований, несомненно, является одним из самых значительных достижений современной науки.

Какая черта отличает первобытное мышление от нашего? Это отсутствие самосознания. Самая поразительная особенность первобытного человека — полное отсутствие каких-либо представлений о «я»; иными словами, его неспособность отделить себя от мира, внутреннее от внешнего, то, что происходит в его воображении, от того, что происходит в окружающей среде. Из этого проистекает склонность, свойственная первобытным племенам и являющаяся главным препятствием для правильного понимания их менталитета, а именно — привычка рассматривать внутренний и внешний мир как единое целое, наделенное одними и теми же качествами и подчиняющееся одним и тем же законам.

Для первобытного человека не существует четкой грани между волей и судьбой, иллюзией и знанием, сновидениями и реальностью. Вероятно, именно эта особенность мышления породила магию, с помощью которой человек пытается подчинить себе природу и удовлетворить свои желания — не столько логическим путем, сколько посредством фантазии и воображения.

Отсюда же проистекает и огромное значение, придаваемое снам. Для первобытных людей сновидения — это подлинные события, столь же реальные, как ходьба, бег или прием пищи. Все, что видится во сне, существует на самом деле. Дома, долины и горы, возникающие в грезах, принадлежат реально существующим землям, куда душа отправляется, пока тело спит.

Например, если человеку приснится, что кто-то украл его лошадь, он ни на секунду не усомнится в том, что кража действительно произошла, и несчастный «вор» из сна может быть справедливо осужден. Даже если он не совершал преступления наяву, он может признать, что во время сна его душа действительно увела лошадь. Человек может увидеть во сне, что его друг убит, и счесть себя вправе обвинить убийцу. Тот, в свою очередь, не может не признать, что, возможно, его душа действительно совершила это убийство, пока он спал.

Другой человек может увидеть во сне, что совершил долгое путешествие за границу, а затем с упоением рассказывать друзьям обо всем, что он там видел и слышал. Третий, которому приснилось, что его укусила змея, может умереть от воображаемой раны, если друзья не «исцелят» его. Четвертый может увидеть во сне, что заболел, и впоследствии скончаться со всеми симптомами вымышленного недуга — ведь для такого сознания фантазия и реальность представляют собой одно и то же.

Точно так же не существует различий между галлюцинациями и объективной реальностью. Тень, облако или видение ничем не отличаются от того, что человек видит и к чему прикасается. Похоже, что нет никакой границы между миром людей и миром животных. Некоторые племена совершенно искренне считают себя птицами, кенгуру или попугаями. Животным часто приписывают человеческие потребности, мысли и привычки, полагая, что они — те же люди, только скрытые под маской или каким-то образом преобразившиеся и зачастую наделенные особыми сверхчеловеческими способностями. Первобытные люди нередко делают всё возможное, чтобы с помощью даров или иных средств наладить с дикими зверями отношения, подобающие общению между людьми. Часто верят, что судьба и жизнь человека неразрывно связаны с жизнью определенных животных; убивая зверя, можно погубить человека.

Более того, тени или изображения людей ничем не отличаются от самих этих людей. Существует даже поверье, что человека можно убить, пронзив мечом его тень. Считается, что портреты обладают особой жизнью и связаны с судьбой тех, кто на них изображен. По мнению некоторых индейских племен, портрет наделен той же жизнью, что и оригинал. Африканские ученики знахарей имеют обыкновение создавать изображения своих учителей, почитая их как самих учителей. В китайских преданиях рассказывается о детях, рожденных вдовой от статуи ее покойного мужа, о деревянных собаках, способных бегать, о живых бумажных лошадях и тому подобном.

Примитив не различает жизнь здесь и жизнь после смерти. По мнению многих племён, настоящей смерти вообще не существует. Смерть — это необъяснимое происшествие, которое не прерывает обычный ход событий. Часто считается, что смерть — дело колдовства. После смерти люди попадают в другую страну, очень похожую на мир живых, где продолжают заниматься повседневными делами и наслаждаться теми же удовольствиями, что и при жизни. Часто считается, что мёртвые могут вмешиваться в дела живых, словно оставаясь живыми. Поэтому прилагаются большие усилия, чтобы угодить им. Считается, что мёртвое тело всё ещё чувствительно к холоду, жаре, голоду и жажде. Поэтому важно обеспечить физический комфорт умершему, чтобы он не отомстил, отказавшись помогать живым. Некоторые части тела, такие как голова, руки или глаза, сохраняют свои силы даже после смерти; поэтому выгодно отделять эти части от тел мёртвых врагов, чтобы предотвратить их дальнейшую активность. Иногда считается, что мёртвые могут ожить снова, либо в своих прежних обличьях, либо в образах животных. В таких случаях их могут убить, если узнают, и тогда они умирают вновь.

Некоторые охотничьи и рыболовные обряды объясняются отсутствием различия между фантазией и реальностью. В целом эти обряды основаны на вере в то, что человек способен влиять на животный мир и удовлетворять свои потребности и желания с помощью имитационных церемоний, таких как охотничьи танцы, где охотники, замаскированные под бизонов, медведей или кенгуру, максимально точно подражают этим животным, чтобы привлечь их.

До сих пор моей целью было лишь обратить внимание на ту особенность первобытного мышления, которая имеет для нас первостепенное значение, а именно — на отождествление воображения и реальности. Впрочем, нет нужды останавливаться на этом подробно.

Теперь возникает вопрос: вправе ли мы при обсуждении греческой культуры прибегать к сравнительной истории религий? Иными словами, имеем ли мы право приписывать грекам склад ума, который — при всей необходимой осторожности — можно было бы сопоставить с мышлением первобытных народов для наших целей? Если бы проблема ограничивалась лишь начальным этапом греческой цивилизации, сравнительный метод был бы, безусловно, очевидным выбором, поскольку легко допустить, что доисторическое греческое мышление могло иметь много общего с мышлением других доисторических народов. Однако наша задача состоит не просто в реконструкции доисторического греческого сознания; наша цель — восстановить целостный исторический процесс, который, зародившись в первобытную эпоху, охватил многие столетия и простерся от доэллинских времен вплоть до эпохи эллинизма. Иными словами, мы не намерены ограничиваться лишь доисторическими истоками орфизма, но, реконструировав их, хотим проследить всю его историю целиком.

Разумеется, у некоторых возникнут обоснованные сомнения в том, можно ли с точностью применять наблюдения, сделанные на примере первобытных народов, как к доисторическим грекам, так и к грекам классической и эллинистической эпох — периодов, которые никоим образом нельзя считать первобытными.

Вопрос заключается в том, сохранила ли греческая ментальность достаточно остатков своего первобытного содержания на протяжении исторического периода, чтобы мы могли опираться на них при построении теории мистерий. Я считаю, что на этот вопрос следует ответить утвердительно, поскольку у меня сложилось впечатление, что одной из особенностей греческого мышления была необычайная консервативность, которая позволяла грекам сохранять некоторые из самых заметных черт древних времен, несмотря на весь философский прогресс. Вся история греческой культуры, кстати, носит отпечаток глубокой почтительности к старому и осторожности при переходе от старого к новому. Возможно, рассматривая вопрос с другой стороны, можно предположить, что греки, несмотря на свои удивительные интеллектуальные способности, никогда не были способны полностью избавиться от первобытных и древних элементов в своем мышлении и, следовательно, никогда не были современниками.

В любом случае, я думаю, что только такое сохранение первобытных черт может объяснить, как случилось, что, несмотря на значительный прогресс греческой культуры, столь чисто первобытное явление, как мистерия, могло сохраняться в Греции с доэллинских времен до IV века н.э., не утратив ничего — за исключением практических литургических деталей — из своей глубинной сущности. Иными словами, прежде чем пытаться реконструировать первобытную мистерию, необходимо объяснить, как была возможна ее дальнейшая историческая судьба.

Я попытаюсь сделать это, обратив внимание на некоторые факты. Я не претендую на исчерпывающий анализ, однако они могут помочь проиллюстрировать те архаичные аспекты греческой цивилизации, которые я называю неизменным первобытным фундаментом греческого мышления.

Рассмотрим, к примеру, как греки воспринимали психологические события, которые мы считаем субъективными явлениями. Прежде всего, речь идет о сновидениях: всем известно, что греки никогда не рассматривали сны как нечто субъективное. Они всегда приписывали сновидениям объективное содержание. По мнению греков, во время сна душа покидала тело; иными словами, сон был временной смертью. Разница между сном и смертью заключалась лишь во времени и степени. Ксенофонт утверждает, что ничто не ближе к смерти, чем сон, и не потому, что душа отсутствует или кажется отсутствующей во время сна, а потому, что в обоих случаях она действительно покидает тело. Левкипп объясняет сон тем, что психическая материя отделяется от тела, и ту же теорию развивает Лукреций. Климент Александрийский отмечает, что обряды инициации проводились ночью, поскольку во время посвящения душа покидает тело так же, как и во время сна.

Этих немногих свидетельств достаточно, чтобы доказать: греки не только доисторической, но и классической эпохи мыслили о сне весьма примитивно. Отсюда следовало и гносеологическое понимание сновидений. Сон — это не что иное, как особый вид знания. То, что человек видит во сне, является объективной реальностью. Из этого вытекала высокая оценка сновидений и их значимости в качестве предзнаменований или наставлений. Пиндар говорит: «Когда тело активно, душа спит, а когда тело спит, душа через сновидения открывает решения о добре и зле». Согласно Гомеру, Зевс посылает сны, чтобы направлять человечество. Инкубация представляла собой практику сна в святилище бога или героя, чтобы войти с ним в тесный контакт, дабы он мог явиться во сне и дать совет или исцеление. У американских индейцев, японцев и австралийских аборигенов существуют очень похожие представления о сне и сновидениях. Они верят, что во время сна душа покидает тело и действительно отправляется в те края, которые человек видит в своих снах.

Еще один момент, требующий внимания, — это греческое понимание экстатических явлений. Для нас они относятся к области психопатологии, однако для греков были вполне реальными событиями. Само слово, происходящее от глагола exsistemi («выхожу»), указывает на реалистическое восприятие. В целом экстаз означал не только специфический психологический опыт, хорошо известный в истории религий и считающийся большинством верующих признаком святости, но и, в более широком смысле, перемену — иными словами, практический процесс. Аристотель утверждает, что любая metabolé, то есть любое изменение, по своей сути является экстатическим процессом. Согласно Платону и Проклу, во время экстаза душа выходит из тела. Следовательно, катарсис, достигаемый через экстаз, был лишь переходом из одного состояния в другое. Смерть, как окончательный переход, была не чем иным, как совершенным катарсисом или, другими словами, совершенным переходом.

Такое механистическое понимание всех экстатических явлений, напоминающее стоическое объяснение чувств и эмоций, полностью согласуется с примитивными представлениями. Один жрец с острова Лакемба говорил: «Я не знаю, что я говорю. Моя мысль покидает меня, и когда она далеко, Бог говорит со мной». Этот реалистический взгляд объясняет, почему, как бы странно это нам ни казалось, у греков никогда не было четкого представления о видениях. То, что мы называем видением, для греков было материальным событием, которое, подобно сновидению, объяснялось как реальный выход души из тела. Ни один грек не сомневался в том, что рассказы о посмертных видениях, весьма схожие с эсхатологическими видениями первобытных племен и распространенные по всей Греции, следует считать подлинными событиями. Лучшим подтверждением этого служат сами авторы, которые описывают видения так, словно речь идет о реальных путешествиях. В последней книге своего «Государства» Платон в мельчайших подробностях описывает странствие Эра из Памфилии, который, будучи убитым на войне, отправился в загробный мир и вернулся к жизни, увидев адские муки. Философ излагает всё, что сказал и увидел Эр, ни на минуту не сомневаясь в реальном существовании того мира, который тот лицезрел. Плутарх отсылает нас к истории Феспесия, который, подобно Эру, умер и воскрес, но при этом не обронил ни слова, которое позволило бы усомниться в том, что он признавал объективную истинность этого рассказа. Прокл, ссылаясь на историю Эра, объясняет, что для него означает воскрешение — в привычном греческом понимании, как выход души из тела.

Грекам было известно множество подобных историй. Например, предание о Клеониме, который умер от горя после кончины своего друга, но в тот самый момент, когда его тело возлагали на погребальный костер, ожил, успев повидать загробный мир и его кары. Согласно другому рассказу, Эврин ожил спустя две недели после смерти и поведал о многом, что увидел на том свете. Существует бесконечное множество других примеров: Руф, Иероним, Махат (Machates), Клеодем и Эмпедотим — о них рассказывали то же самое, и никто никогда не сомневался в том, что они действительно умирали, попадали в реальный потусторонний мир, а затем воскресали. Я не хочу подчеркивать примитивность этой убежденности в объективной реальности видений, однако знахари и шаманы часто заявляют о своей способности посещать мир мертвых и возвращаться к жизни.

Тесно связано с этими преданиями было представление о загробной жизни как о реальном мире. Греки никогда всерьез не сомневались в существовании мира мертвых в самом строгом смысле этого слова. От Гомера до Платона встречается множество свидетельств, подтверждающих уверенность в том, что греки воспринимали мир мертвых не как мифическое, а как физическое место. Каждый грек прекрасно знал, где находятся многочисленные входы, ведущие в подземное царство Аида. Все знали географию этого мира: сколько там рек, как они называются, как их можно пересечь и как зовут лодочника. У большинства первобытных народов сложились такие же реалистичные представления. Они считают мир мертвых реально существующей областью, местоположение которой хорошо известно и куда умершие спускаются, переправляясь через реку на лодке под управлением перевозчика.

Параллельно с этими представлениями существовала еще одна идея, весьма распространенная среди греков, а именно: убеждение в том, что мертвые — это опасные и злобные существа, которых необходимо отгонять. Единственный способ, которым человек может избавиться от этих злых духов, — это предать тело земле, ибо душа обретает покой только после погребения. Из этого возник обычай хоронить каждого умершего, будь то друг или чужестранец, что в более позднем греческом праве стало обязательным долгом. Отсюда же берет начало обычай наказывать предателей, оставляя их тела непогребенными. Вспомните также миф об Антигоне, связанный с этим обычаем. Несомненно, многое из того, что римляне называли pietas (благочестием) по отношению к умершим и что они действительно считали таковым, глубоко укоренено в этих примитивных представлениях.

Еще одним ярким пережитком первобытного мышления в Греции было почитание священных изображений. Идея о том, что изображение — будь то человеческое или божественное — обладает жизнью и наделено своего рода личной энергией, очень характерна для первобытных народов. Неудивительно, что мы находим весьма схожие концепции в доисторическую эпоху Греции. Некоторые мифы содержат намеки на это, как, например, миф о реалистичных статуях, созданных Дедалом, который привязывал их веревками, чтобы они не улетели. Другой миф гласит, что родосцы научились у Афины создавать живые статуи. Третий приписывает изобретение движущихся золотых статуй Гефесту. Все эти мифы рассматриваются здесь как напоминания о первобытном представлении об оживших изображениях.

В историческую эпоху мы встречаем ксоаны. Это греческое слово (в буквальном смысле означающее «столб» или «ствол») используется для обозначения древнейших божественных изображений, имеющих форму столбов, лишенных каких-либо человеческих черт. Их часто можно увидеть на монетах. Например, на монете из Амбракии Аполлон изображен в виде столба, опирающегося на двойное основание и увенчанного лавром и лентами. На другой монете из Пафоса Афродита представлена в виде конического камня в святилище. Некоторые монеты Самоса демонстрируют Геру как камень, украшенный вуалями и ожерельями. Все это подтверждает уверенность в том, что эти священные столбы воспринимались как живые существа.

Важнейшим моментом является то, что некоторые из этих монет относятся к весьма позднему периоду и, следовательно, отражают уже развитую стадию культуры. Иными словами, они дают уверенность в том, что доисторическое фетишистское представление о священных живых столбах не было отброшено даже во времена Аристотеля. На те же верования указывают и некоторые ритуальные церемонии; например, священный брак, совершавшийся в Лимнах между базилиссой и ксоаном Диониса. Ксоан Диониса приносили в театр во время Великих Дионисий в Афинах и усаживали на почетное место для просмотра представления. Ксоан Афины Полиады наряжали и украшали драгоценностями. Регулярное продолжение этих церемоний, если принять во внимание склонность греков к критике, которая всегда была готова высмеять своих богов, служит исчерпывающим доказательством обоснованности нашей теории.

Древние греки так и не выработали четкого представления о подлинной природе ксоанов. Они всегда наделяли их некой таинственной энергией. Зачастую, как в случае с легендарными статуями Дедала, их привязывали или заковывали в цепи, чтобы те не сбежали. В Фигалии находился связанный ксоан Эвриномы, а в Спарте — такой же ксоан Афродиты. Подобные изваяния почитались также на Хиосе и в Эритрах.

Как уже упоминалось, ксоаны считались носителями мистической силы. В Спарте юношей подвергали бичеванию у алтаря Артемиды Ортии, чтобы принести их кровь в жертву богине. Во время этого жестокого ритуала жрица держала в руках небольшое изображение богини. Если порка была недостаточно усердной и не удовлетворяла требованиям божества, ксоан выражал свое недовольство, становясь все тяжелее. В Пеллене ксоан носили в процессии, и он приносил бесплодие и смерть всякому, кто осмеливался на него взглянуть. Говорили, что ксоан Афины в Трое отвел глаза, когда Аякс оскорбил Кассандру.

Представление о священных изображениях как о живых существах не ограничивалось одними лишь ксоанами. Даже позднее, когда священные статуи перестали быть загадочными объектами сверхчеловеческого или неизвестного происхождения, сохранялась вера в то, что божественный образ наделен таинственной силой. В своем трактате о статуях Порфирий утверждает, что изваяния обладают собственной божественной силой или жизнью. На этот счет по всей Греции ходило множество преданий. В Иераполе поклонялись статуям, которые потели, двигались и давали прорицания. Лукиан рассказывает о статуе работы скульптора Деметрия, которая каждую ночь сходила с постамента и прогуливалась по городу на глазах у всех жителей. Подобная история рассказывалась и о статуе атлета Феагена на Тасосе: после смерти спортсмена некоторые из его врагов утоляли свою ненависть, избивая его изваяние. Изображение отомстило за него, упав с постамента и убив своих мучителей. Согласно законам Дракона, эта статуя была сброшена в море. Вскоре на Фасос обрушился великий голод, и оракул повелел вернуть изгнанника домой. Приказ был исполнен, [то есть вернули одного из живых изгнанников] но голод ничуть не утих. Когда к оракулу обратились снова, тот пояснил, что речь шла о статуе Феагена. Пока обсуждались способы извлечения статуи из моря, рыбаки обнаружили её в своих сетях. Статуя Артемиды в Антиохии просила вернуть её на прежнее место. Статуя Диомеда в Апулии, будучи брошенной в море, самостоятельно вернулась на свой пьедестал. Говорили, что статуя Геракла в Эритрах приплыла к берегу на плоту. Вописк рассказывает о статуе Аполлона, которую нашли лежащей в постели. Считалось, что статуя Нериллина в Трое обладала такой же силой.

Культ ксоанов представляет для нас большой интерес, поскольку указывает на бессознательный фетишизм, и особенно на культ камня. Существует множество свидетельств того, что фетишизм был хорошо известен в первобытной Греции. По-видимому, он всецело господствовал в доэллинской критской религии. Кносская печать с изображением явления божества, по-видимому, указывает на особую черту критской религии, которая не была повсеместной. На самом деле, в критской религии полностью отсутствуют изображения богов, зато имеется множество свидетельств культа столбов, деревьев и топоров.

Павсаний упоминает, что в Ферах греки поклонялись тридцати квадратным камням, на каждом из которых было начертано имя божества. Столб, который, согласно преданию, жрица Каллитоя воздвигла в честь Геры в Аргосе, несомненно, был фетишем. На Самосе Геру почитали в образе каменного столба. В Феспиях также находился священный столб, посвященный Гере.

У афинян было принято устанавливать изображения Аполлона Агиэя перед входами в свои дома. Дельфийский омфал, вероятнее всего, также являлся фетишем.

Многие реликвии, почитавшиеся греками, можно рассматривать как пережитки доисторического фетишизма. К ним относятся, например, камень в Мегарах, на который Аполлон положил свою лиру, когда был вынужден работать каменщиком; камень на берегу Саламина, на котором сидел Тесей, провожая взглядом корабль своего сына, отправлявшегося на Троянскую войну; или камень в Арпах, считавшийся остатком балласта с корабля Диомеда.

Культ священных деревьев также берет свое начало в этих верованиях. В их числе ива на Самосе, под которой родилась Гера; пальма на Делосе, под сенью которой появились на свет Аполлон и Лето; платан в Гортине, ставший свидетелем встречи Зевса и Геры; и оливковое дерево, рядом с которым Аргос сторожил Ио.

Культ священных животных относится к тому же комплексу верований. Орел был священной птицей Зевса, павлин — Геры, голубь — Афродиты, конь — Посейдона и так далее.

Представление о священном изображении как о живом существе, или, что еще лучше, как о самом божестве, должно быть тесно связано с общим пониманием греками природы бога и его отношений с человеком. Несмотря на присущую философам критичность и скептицизм, нет сомнений в том, что греки так и не смогли полностью преодолеть наивное представление о боге, человеке и их взаимоотношениях, которое было привнесено в Грецию олимпийской религией. Родовым пятном этой религии — я имею в виду, в частности, государственную религию — было антропоморфное восприятие божественного мира. Первые свидетельства такого подхода относятся еще к минойской эпохе. На микенской печати из Кносса изображена богиня (вероятнее всего, предшественница греческой Артемиды), предстающая в отчетливо человеческом облике на вершине горы; она держит в руке копье, а перед ней стоит человек, чей жест выражает изумление — это самая настоящая эпифания. По всей видимости, именно этот минойский антропоморфизм развился и трансформировался в концепцию человекоподобных божеств, которая является одной из наиболее примечательных черт гомеровских поэм.

Это антропоморфное представление о Боге оказало глубочайшее влияние на греческое сознание и наложило такой отпечаток на греческую религию, что она так и не смогла избавиться от своего примитивного антропоморфизма. Греки никогда не приходили к духовному пониманию Бога. Аристотелевская концепция Бога как «бестелесного существа» — это, безусловно, плод колоссального индивидуального интеллекта, который возвышается, подобно величественной одинокой скале посреди бескрайнего океана антропоморфных представлений и обрядов. Начиная с Гомера, чьи поэмы, несомненно, способствовали распространению такого взгляда на божество, и вплоть до поздних этапов греческой культуры государственная религия несла на себе печать гомеровских богов, оставаясь совершенно невосприимчивой к нападкам философской критики. Вся религиозная жизнь греков зиждилась на фундаментальной идее о том, что божество — это лишь возвеличенное и усовершенствованное человеческое существо, которое, несмотря на свой более высокий статус, наделено человеческими качествами и слабостями. Грубая наивность гомеровских богов была быстро преодолена, но греки никогда не переставали обращаться к своим богам как к людям, которых разумно задабривать чисто человеческими средствами — подношениями и дарами. Как следствие, боги были наделены сугубо человеческой личностью. Греческое воображение шло рука об руку с греческими верованиями, создавая мир богов, поразительно похожих на людей не только духом, но и плотью. Божественное тело мыслилось как человеческое, точно так же, как божественная душа понималась имеющей человеческое воплощение. У этого божественного тела были человеческие потребности: его нужно было одевать, защищать и кормить, его можно было ранить и исцелить. Из этого возникло убеждение, что смертные могут видеть богов так же, как люди видят друг друга. Следствием этого стало удивительное греческое представление о божественной эпифании. Гомеровские поэмы содержат множество примеров таких явлений. Боги предстают перед людьми в самом что ни на есть человеческом облике, зачастую будучи неотличимыми от обычных людей. Подобное верование было обычным и для греческих трагедий, где боги появлялись на сцене в образе людей. Греция была переполнена множеством легенд об эпифаниях.

Историк Истр написал книгу о явлениях Аполлона, а Филарх — о явлениях Зевса. Вся греческая история изобилует подобными преданиями. Обряд инкубации часто приводил к явлению божества или героя во сне. Тесно связана с антропоморфным представлением о богах и вера в то, что они не только являются людям, но и говорят с ними, отвечая на вопросы напрямую или через посредничество жрецов.

Именно здесь кроются истоки оракулов. Существует расхожее мнение, будто в Греции было всего два или три оракула, такие как Додона, Дельфы и еще несколько. На самом же деле Грецию следует представлять как землю, изобиловавшую оракулами, особенно в период с VII по V век до н. э. Повсюду существовал культ того или иного героя, который, как считалось, поддерживал близкие отношения с людьми, даруя им исцеление и советы. К Ахиллу, Алкмене, Амфиараю, Одиссею, Амфилоху, Сарпедону, Протесилаю и другим обращались с умилостивительными обрядами, а зачастую и с обрядами инкубации, чтобы получить от них наставление.

Эти культы героев дают нам основания полагать, что большинство из них действительно существовали. Хотя среди ученых принято считать древних героев мифическими существами, на мой взгляд, культ личности, которая, как предполагалось, существовала и каким-то образом продолжает жить, в общем и целом не может возникнуть из мифа. У него должна быть некая историческая подоплека. Теория мифа, которая сейчас не пользуется популярностью, никогда не была способна объяснить существование религиозных персонажей. Особенно после удивительного открытия и расшифровки хеттских табличек из Богазкёя, которые доказывают, что гомеровские герои действительно существовали, мы можем с большой долей уверенности предположить, что большинство культов героев основаны на реальных исторических личностях и, таким образом, указывают на примитивную племенную религию.

Неудивительно, что эта привычка перешла от предков-героев к богам. Мне вряд ли нужно напоминать вам, что значительное влияние на религиозную жизнь греков оказывали самые известные оракулы. Я имею в виду, прежде всего, оракул Аполлона в Дельфах и оракул Зевса в Додоне. Я должен подчеркнуть тот факт, что долгое существование этих культов свидетельствует о том, что греки никогда не теряли своих ранних антропоморфных представлений о божестве. В этом они всегда сохраняли нечто, указывающее на детскую наивность.

На мой взгляд, культ реликвий относится к этому же ходу мыслей. Я полагаю, что почитание останков божественных или героических тел берет свое начало в убеждении, что в теле всегда сохраняется немного жизни даже после смерти. Следовательно, разумно попытаться уловить часть этой остаточной энергии, отделив фрагмент от трупа. Я думаю, что эта практика поначалу не имела ничего общего с тем, что впоследствии стало называться культом реликвий. Несмотря на чудодейственную силу, которую большинство людей приписывало реликвиям, культ реликвий представляется мне пережитком примитивных верований.

Греческий культ реликвий, безусловно, опирался на это изначальное верование. Даже неполный перечень наиболее значимых греческих святынь свидетельствует о том, какое поразительное впечатление производила эта древняя практика. К числу важнейших реликвий, заслуживающих нашего внимания, несомненно, относились кости или другие части тел героев: например, кости Тантала, хранившиеся в Аргосе; кости Пелопа, которые можно было увидеть в Олимпии; головы детей Египта, также находившиеся в Аргосе; голова Орфея, которой поклонялись на Лесбосе; и даже могучий палец Геракла, откушенный от руки героя во время схватки с Немейским львом, которому поклонялись в Лакедемоне.

Кости некоторых героев часто переносили из одного места в другое в ходе торжественных процессий; так, кости Ореста были с почестями перевезены в Спарту, кости Тесея — подобным же образом в Афины, кости Гектора — в Фивы, а кости Гесиода — в Орхомен. Нередко случалось, что сразу несколько городов претендовали на обладание одной и той же реликвией. Например, и Афины, и Беотия были убеждены, что именно у них хранятся подлинные кости Эдипа; за право владеть останками Диоскуров спорили Терапна, Спарта и Аргос; никто не мог с уверенностью сказать, где было погребено тело Ипполита — в Трезене или в Афинах. Та же участь постигла реликвии Агамемнона, из-за которых вели тяжбу Микены и Амиклы, а также кости Лина, ставшие предметом раздора между Фивами, Эвбеей и Аргосом. Поскольку считалось, что такие реликвии обладают целительной силой, во время эпидемий вошло в обычай выносить их на всеобщее обозрение в ходе торжественных процессий.

Останки героев были не единственными объектами греческого почитания; тот же культ распространялся и на другие предметы, такие как копье Ахилла, которое позже хранилось в Фаселиде; меч Мемнона, которому поклонялись в Никомидии; нож Пелопа, сохранившийся в Олимпии; или оружие Диомеда, почитавшееся в Луцерии. К другим примерам можно отнести чаши Алкмены в Спарте, Елены в Линде, Нестора в Капуе и Энея в Кротоне. Кроме того, существовали цепи Андромеды в Иоппии, письмо Сарпедона в Ликии, корабль аргонавтов в Коринфе и якорь Мидаса в Анкире. Однако в Греции почитались и вызывали глубокое уважение еще более поразительные реликвии. Среди них можно упомянуть шкуру и зубы калидонского вепря, хранившиеся в Калидоне; зубы эриманфского вепря в Кумах; или даже скелет морского чудовища, которое не успело поглотить Андромеду, найденный в Иоппии. Все эти предметы, а также многие другие, которые я мог бы легко добавить, если бы позволил объем темы, создают впечатление, что многие доисторические «пережитки» никогда полностью не исчезали из глубин греческого сознания. Несмотря на высокий уровень развития критической мысли, грек так и не смог до конца избавиться от этого примитивного и фантастического склада ума. В свете этих фактов легко понять, почему магия никогда не исчезала из греческой культуры.

Как я уже упоминал, вера в магию зиждется на отождествлении реальности и вымысла. С этим приходит склонность удовлетворять свои желания и потребности не столько логическими, сколько воображаемыми средствами. В свете этих соображений для наших целей крайне важно помнить, что магия в Греции никогда не исчезала.

Аттический обряд посадки оливкового дерева при каждом рождении, основанный на представлении о том, что растение и ребенок связаны общей судьбой, указывает на то же самое верование. Сами Афины считали свою судьбу неразрывно связанной с оливковым деревом, которое, согласно мифу, было посажено Афиной на Акрополе. На поздних этапах своей истории греки практиковали те же магические действия, что и в доисторические времена, направляя их против врагов, мертвецов, духов или даже используя их для исцеления. Учитывая всё это, легко понять, как вышло, что греки эпохи Платона и Аристотеля со всей серьезностью практиковали очищения с помощью гипса, серы, воды и экскрементов, чтобы смыть с людей грех. Эти очистительные обряды свидетельствуют о том, что у греков не было четкой границы между духовным и материальным миром: они рассматривали грех как физическую слабость, которую лучше всего устранить физическими методами. На этом смешении двух различных сфер основывается группа мифов, самой поразительной чертой которых является полное отсутствие способности к различению и отождествление морали с материей. Я имею в виду, прежде всего, миф об Оресте. Убив своего отца Агамемнона и мать Клитемнестру, Орест подвергся яростному преследованию Эриний. В конце концов он нашел убежище в храме Аполлона в Дельфах, где бог избавил его от преследований, очистив от убийства. Согласно всем источникам, это очищение происходило механическим путем — окроплением грешника кровью свиньи. На краснофигурной вазе из Лувра, которая, вероятнее всего, восходит к греческой храмовой живописи, изображен Аполлон, держащий поросенка, кровь которого стекает на голову юного Ореста.

Такое материалистическое понимание греха напоминает нам о том, что уже было сказано о катарсисе, или очищении. Греки в некотором смысле рассматривали любые духовные изменения как материальные события. Очищение, смывающее пятно греха с души, было, иными словами, не чем иным, как материальным изменением состояния, которого логичнее всего было достичь механическими средствами — например, кровью свиньи в случае такого греха, как матереубийство, или использованием серы и тому подобного. Омовение неофитов, составлявшее предварительный акт мистерий, относится к этому же разряду механических очищений. Нет сомнений, что само крещение в своих истоках было укоренено в этом смешении духа и плоти.

Это сочетание фантазии и суеверных крайностей, скрывавшееся за завесой культурного прогресса, объясняет, как в Греции могли происходить ужасающие всплески коллективного безумия, которые справедливо сравнивают с дикими проявлениями неистовства, характерными для многих первобытных племен. Античные авторы предоставляют нам исчерпывающие свидетельства о греческих мистических возрождениях (mystic revivals). В своей последней трагедии «Вакханки» Еврипид дает яркое описание оргиастического неистовства вакханок. Греческие авторы упоминают множество дионисийских возрождений. Элиан рассказывает о женских оргиастических культах, вспыхнувших в Лакедемоне и Беотии; Диодор приводит сведения об аргосском возрождении; также заслуживает внимания сообщение Геродота, хотя оно относится не к Греции, а к самобичеванию, происходившему в Бусирисе (Египет) во время празднеств в честь Исиды. Вспышки этих грандиозных явлений невозможно объяснить, не принимая во внимание первобытные, дикие чувства и эмоции, лежавшие в самой глубине греческой души.

В свете этой попытки выделить то, что я называю неизменным первобытным фоном греческого сознания, я надеюсь, будет нетрудно понять сущность орфизма и его выживание в истории Греции.

-------------------

Здесь представлен перевод первой главы книги Витторио Маккьоро «От Орфея до Павла. История орфизма», опубликованной в 1930 году.

Перевод – Анатолий Соколов, 09.10.2026