Пиндар Фиванский: орфический мистагог
ПИНДАР ФИВАНСКИЙ: ОРФИЧЕСКИЙ МИСТАГОГ
-----------------
«Pindar of Thebes: The Orphic Mystagogue» — это конференционный доклад, представленный Данну Хютволь (Dannu Hütwohl) на ежегодной конференции CAMWS (Classical Association of the Middle West and South) в 2015 году. В открытом доступе на сайте CAMWS размещена только аннотация (abstract), которую мы здесь и приводим. Автор — сотрудник Department of Classics Университета штата Огайо, позже — Университета Нью-Мексико. Похоже, что доклад так и не был опубликован как отдельная статья в рецензируемых журналах — по крайней мере, нам не удалось найти его ни в Google Scholar, ни на ResearchGate, ни на Academia.edu.
АННОТАЦИЯ К ДОКЛАДУ
Упоминания о душе в произведениях Пиндара давно привлекают внимание исследователей орфического учения. Фрагменты «Плачей (Threnoi)» Пиндара свидетельствуют о его глубоком знании этого учения о божественном происхождении и бессмертии души (например, «Плачи», фр. 7, изд. Рейса), а его оды (Odes) демонстрируют знакомство с орфическими верованиями (Ллойд-Джонс, 101). Во второй Олимпийской оде и в «Плачах» Пиндар описывает трехчастное деление душ, указывая отдельные пути для душ грешных, праведных и героических. Подобное разделение встречается и в так называемых «орфических золотых пластинках», описания которых, возможно, восходят к архетипической поэме о сошествии в Аид (катабасисе), известной посвященным в орфические мистерии (Уэст, 12; Ридвег, 247). Шестая Немейская ода позволяет предположить, что Пиндар разделял характерное для орфиков убеждение об общем происхождении богов и людей, в то время как шестая Истмийская ода и золотые пластинки (B, 7 и 16, изд. Зунца) описывают воды Мнемозины как источник особого рода бессмертия для увенчанного лаврами героя-посвященного (Оббинк, 308). Более того, «тайный» орфический миф о Загрее, согласно которому титаны убивают Диониса (Буркерт, 298), по-видимому, был известен Пиндару, что отражено в 133-м фрагменте (изд. Рейса; Бернабе, 106). Даже скептически настроенный Линфорт признает, что история о Загрее была известна древним (350), а Уэст отмечает (110, прим. 82), что Пиндар наделяет бога Хроноса («Время») орфическим космологическим звучанием, называя его «отцом всего» (Олимп. 2.17).
В данной работе выдвигается гипотеза, что Пиндар был посвященным в орфические мистерии и, следовательно, имел доступ к орфическим тайным знаниям, таким как «Теогония Протогона», постулируемая Уэстом (260), и даже к орфической поэме о сошествии в Аид (катабасисе). Будучи посвященным, Пиндар был причастен к таким орфическим таинствам, как миф о Загрее. Более того, Пиндар намеренно использовал Вторую олимпийскую оду как поэтическую площадку для объединения традиционной гомеровской религии с зарождающимся орфическим мистицизмом. Благодаря этому, как отмечает Роде, «взгляды Пиндара на природу, происхождение и судьбу души, по-видимому, сочетаются в его сознании, обладая равным авторитетом» (414). Соответственно, я интерпретирую Вторую олимпийскую оду как орфический триумф, который возвышает гомеровских героев до уровня орфических душ, переосмысляя миф об Островах блаженных как общее место встречи для душ, принадлежащих как к гомеровской, так и к орфической традиции.
В своем анализе я соберу фрагменты произведений Пиндара, касающиеся переселения душ и их бессмертия (фр. 133, 137 по изданию Рейса), а также оды, в которых отражены орфические верования (Олимпийская 2, 6; Немейская 6; Истмийская 6). Сопоставив их с орфическими золотыми пластинками, я докажу, что Пиндар работал в той же литературной традиции, что и авторы этих пластинок, и, следовательно, с большой долей вероятности был посвященным. Я продемонстрирую, что Пиндар не просто сочинял поэзию на орфические темы для узкого круга слушателей, как утверждал Гатри (236), а более широко распространял орфические тайны в духе завуалированной традиции мистерий. На это указывает тот факт, что отсылки к орфическим верованиям встречаются в его творчестве повсеместно, а не только в одах, посвященных Ферону. В заключение я прихожу к выводу, что прославленный поэт Пиндар был мистом, которому было крайне трудно держать язык за зубами.
БИБЛИОГРАФИЯ:
Bernabé, A. and A. San Cristóbal. 2008. Instructions for the Netherworld. Leiden/Boston: Brill.
Burkert, Walter. 1985. Greek Religion. Malden, MA: Blackwell.
Guthrie, W. K. C. 1993. Orpheus and Greek Religion: A Study of the Orphic Movement.
Princeton: Princeton University Press. Original publication, 1952.
Linforth, Ivan. M. 1941. The Arts of Orpheus. Berkeley/Los Angeles: University of California
Press.
Lloyd-Jones, Hugh. 1990. “Pindar and the Afterlife,” in Hugh Lloyd-Jones, ed., Greek Epic,
Lyric and Tragedy: The Academic Papers of Sir Hugh Lloyd-Jones. Oxford: Clarendon
Press, 80-109.
Obbink, D. 2014. “Poetry and Performance in the Orphic Gold Leaves,” in R. G. Edmonds III,
ed., The ‘Orphic’ Gold Tablets and Greek Religion Further Along the Path. Cambridge:
Cambridge University Press, 291-309.
Race, W. H., ed. and trans. 1997. Pindar: Odes and Fragments. 2 vols. Cambridge, MA:
Harvard University Press.
Riedweg, Christoph. 2014. “Initiation – Death – Underworld: Narrative and Ritual in the Gold
Leaves,” in R. G. Edmonds III, ed., The ‘Orphic’ Gold Tablets and Greek Religion Further
Along the Path. Cambridge: Cambridge University Press, 219-256.
Rohde, Erwin. 1925. Psyche: The Cult of Souls and the Belief in Immortality Among the Greeks.
8th
ed. W. B. Hollis, trans. London: Routledge & Keegan Paul. Original publication, 1894.
West, Martin L. 1983. The Orphic Poems. Oxford: Clarendon Press.
------------------------
ПРИЛОЖЕНИЕ
ИСТОЧНИКИ, ЦИТИРУЕМЫЕ АВТОРОМ
-------------------------
ВТОРАЯ ОЛИМПИЙСКАЯ ОДА
<«Острова Блаженных»>
ФЕРОНУ АКРАГАНТСКОМУ,
сыну Энесидама, на победу в колесничном беге.
Год — 476.
Песни мои, владычицы лиры,
Какого бога,
Какого героя,
Какого мужа будем мы воспевать?
Над Писою властвует Зевс;
Олимпийские игрища учредил Геракл
От первин победы;
Но воскликнем мы ныне о Фероне,
Ибо победоносна была его четверня.
Он милостив к странствующим,
Он оплот Акраганта,
Он цвет от корня достопрославленных предков,
Блюстителей города;
Много вынесши духом,
Они обрели это священное обиталище над рекой,
Они стали зеницей Сицилии,
Время и Судьба бодрствовали над ними,
Осыпая богатством и благом
Родовую их доблесть.
И ты, Зевс,
Сын Крона и Реи,
Восседающий на престоле Олимпа,
Над вершиною игр у Алфейского брода,
Тронься моею песней
И оставь им в твоей милости отчие поля —
В роды и роды.
Все, что было, и правое и неправое,
Не станет небывшим,
Не изменит исхода
Даже силою Времени, которое всему отец;
Но милостивый рок может погрузить его в забвение.
Нестерпимая боль, укрощенная, умирает,
Заглушаясь радостями удач,
Когда Доля, ниспосланная от бога,
Возносит наше счастье до небес.
Такова и повесть о царственных дочерях Кадма:
Тяжкое претерпели они;
Но бремя горя ниспало с их плеч
Пред силою блага.
Длиннокудрая Семела, пав от громовой стрелы,
Вновь жива на Олимпе,
Где любит ее Паллада,
Любят Музы,
Вдвое любит родитель Зевс,
И больше всех любит сын ее, повитый плющом.
А в пучине,
Средь Нереевых дочерей,
Ино
Обрела негаснущую жизнь на вечные века.
Не предуказан смертным
Час их смерти;
Доживем ли до заката спокойного дня,
Детища солнца,
Не нарушив его блаженства?
Радость и тягость,
Волна за волной, набегают на род человеческий, —
Это Доля,
Из рода в род блюдущая судьбу людскую,
Вместе с счастьем, даром богов,
Посылает людям и горе
Переменною чередой.
Так роковой сын Лаия
Умертвил встреченного отца
Во исполнение древнего вещания пифии, —
И Эринния с пронзающим взором
Сокрушила братоубийством его воинственный род.
Но Ферсандр, пережив Полиника,
В новых битвах снискав себе новые почести,
Стал спасительным отпрыском для корня Адрастидов,
И плод его семени,
Сын Энесидама,
Достоин славы
В хвалебных песнопеньях и в бряцании лир.
В Олимпии
Он сам обрел свой победный дар;
У Пифона и на Истме
Вместе с братом, равным ему во славе,
Увенчала его общая Харита
За двенадцать пробегов колесничной четверни.
Счастье победы
Смывает труд состязанья.
Богатство, украшенное доблестью,
Ведет мужа от удачи к удаче, от заботы к заботе,
Сияет звездой,
И нет сияния, свойственнее человеку,
Владея таким уделом,
О, если бы знал человек грядущее!
Если бы знал он,
Как, миновавши смерть,
Презренные души тотчас постигаются карами!
За вину в этом царстве Зевса
Некто в преисподней изрекает роковые приговоры.
Лишь достойные мужи
Обретают беструдную жизнь
Там, где под солнцем вечно дни — как ночи и ночи — как дни.
Силой рук своих
Они не тревожат ни землю, ни морские воды,
Гонясь за прожитком;
Радостные верностью своей,
Меж любимцев богов
Провожают они беспечальную вечность;
А для остальных —
Муки, на которые не подъемлется взор.
Но те, кто трижды
Пребыв на земле и под землей,
Сохранили душу свою чистой от всякой скверны,
Дорогою Зевса шествуют в твердыню Крона.
Остров Блаженных
Овевается там веяньями Океана;
Там горят золотые цветы,
Возникая из трав меж сияющими деревьями
Или вспаиваемые потоками.
Там они обвивают руки венками и цепями цветочными
По правым уставам Радаманфа,
Избранного в сопрестольники
Горним отцом, супругом Реи, чей трон превыше всего.
Там Пелей, там Кадм,
И туда вознесла Ахилла
Мать его, тронув мольбами Зевсово сердце, —
Ахилла, которым повергнут
Гектор, столп Трои, незыблемый, непобедимый,
Ахилла, которым преданы смерти
Кикн и эфиоп, рожденный Зарей.
Много есть острых стрел
В колчане у моего локтя.
Понимающим ясны их речи —
А толпе нужны толкователи.
Мудрый знает многое отроду —
А кому потребно ученье,
Те, как вороны,
Оба каркают болтливо и праздно
Против божественной птицы Зевса.
Сердце мое, нацель же свой лук без промаха.
В кого мы уметим,
Спустив прославляющие стрелы с тетивы милосердного духа?
В Акрагант ли
Обращу я заветное слово
Нескрытного моего ума?
Сто лет не рождал этот город
Мужа, добрее к друзьям,
Мужа, щедрее в дарах,
Чем Ферон.
Пусть неправедная зависть восстает на хвалу,
И злоязычие безумцев
Тщится покрыть забвением славные дела, —
Неисчислимы пески,
И сколько отрады людям принес Ферон,
Кто в силах поведать?
-----
ШЕСТАЯ НЕМЕЙСКАЯ ОДА
<«Вассиды»>
АЛКИМИДУ ЭГИНСКОМУ,
из рода Вассидов, внуку Праксидаманта,
правнуку Соклида, ученику Мелесия,
на победу в борьбе среди мальчиков.
Время — 450-е гг.?
Есть племя людей,
Есть племя богов,
Дыхание в нас — от единой матери,
Но сила нам отпущена разная:
Человек — ничто,
А медное небо — незыблемая обитель
Во веки веков.
Но нечто есть
Возносящее и нас до небожителей, —
Будь то мощный дух,
Будь то сила естества, —
Хоть и неведомо нам, до какой межи
Начертан путь наш дневной и ночной
Роком.
Так ныне Алкимид
Являет взору
Породу свою, плодовитым подобную полям:
То дарят они людям год житья со своих равнин,
То в отдыхе приемлют они новую силу.
Отрок-борец,
Пришел он от зовущих схваток Немеи,
Счастливый жребий выпал ему от Зевса —
Небездольным ловцом выйти из борьбы,
След в след Праксидаманту, отцу его отца,
Единокровному своему.
Олимпийский победоносец,
Первым Праксидамант стяжал для Эакидов
Венок алфейских ветвей,
Пять раз был венчан на Истме,
Трижды — в Немее,
И тем вызволил из забвения Соклида, высшего из Агестимаховых сыновей.
Трое их было, победителей в борьбе;
Вкусивших труда,
Но достигших в доблести предельного рубежа.
Милостию богов,
Не вмещал еще стольких с бою добытых венков
Не единый дом в недрах Эллады.
Этому дому
Попутным ветром песенной славы
Повей, моя Муза:
Моя речь о великом, как стрела из лука,
Метко ударит в цель.
Для этого дома
Певцы и повести
Сберегли подвиги миновавших мужей,
А их немало среди Бассидов, —
Рода, славного издавна,
Чья ладья плывет под грузом похвал,
Чьи гордые деяния
Много дарили песен пахарям Пиерид.
Не от этой ли отчей крови и Каллий
Руками, одетыми в ремни,
У трисвятого Пифона
Угодил победою отпрыскам Латоны, чья из золота стрела,
И просиял на закате в хоре Кастальских Харит,
А Креонтид
На волноломе неутомимого моря
Принял почести от трехгодового торжества,
Где закалают быков в священной ограде Посидона,
И он же
Львиною листвою увенчал победительный лоб
Под огигийскими склонами Флиунта
С темной тенью.
Отовсюду течет широкая прибыль
К словесным людям,
Украшающим остров, добрый в славе,
Ибо Эакиды
Явленными своими великими доблестями
Несравненный жребий выметнули ему.
Имя их распростерлось
Над сушей и морем
До самых эфиопских земель,
Куда не воротиться владыке их Мемнону:
Тяжкой раною их ранил Ахилл,
Шагнув с колесницы,
Чтобы ярым острием своего копья
Сразить сына блистающей Зари.
Торную
Проложили предки дорогу к славе,
И я рвусь по следам их, —
Но есть слово:
Который вал ударяет в борт,
Тот и тревожнее для сердца моряка.
Двойное бремя
Возложив на доброхотные плечи,
Выхожу я вестником единой из честей.
Пятой сверх двадцати,
Приносимых со священных состязаний.
Их сберег
Славный род Алкимида, —
Хоть опрометчивый жребий и лишил Политимида и тебя, дитя мое,
Олимпийских цветов в священной ограде Зевса, —
А Мелесий,
Кормчий сил твоих и рук
В быстроте своей был подобен
Дельфину в море.
-----
ШЕСТАЯ ИСТМИЙСКАЯ ОДА
<«Теламон»>
ФИЛАКИДУ ЭГИНСКОМУ,
сыну Лампона, брату Пифея, племяннику Евфимена
на победу в разноборье.
Год — 484 или 480.
Как на мужеском цветущем пиру,
Повторную чашу
Я напеню песнями Муз
Во славу Лампоновой породы.
Счастливая в борьбе,
Впервые снискала она в Немее
Лучшую красу венков твоих, Зевес;
А ныне вновь
От владыки Истма и пятидесяти Нереид,
Лучший в оружии меж сынами,
Принял победу
Филакид.
О, если бы и третья об Эгинской земле
Брызнула возлиянием медовая песнь —
Зевсу — Олимпийцу!
Кому из смертных в радость трата и труд 10
Для богозданных дел,
В ком святой посев богозданной славы,
Тот люб богам,
Тот бросает якорь у предела счастья,
Радости той достичь
Раньше черной смерти и белых седин
Молит потомок Клеоника,
И я кричу
К высокому престолу Клио и ее сестер;
Да сбудется по слову друга моего!
Эакиды золотых колесниц!
Ясный мне поставлен устав:
Не излив росы славословящих похвал,
Не ступать на землю Эгины,
Десять тысяч торных дорог след в след
Мерены по вашим подвигам
За Нильский исток и за гиперборейский край.
Безъязычная или иноязычная
Есть ли даль,
Где не слышано о Пелее, зяте богов,
Или о Теламоновом Аянте, или
О его отце,
Которого повел на судах,
Верного соратника тиринфянам,
Сын Алкмены
В медную радость боя?
Это с ним он полонил Пергам,
Это с ним сокрушил меропов
И на флегрейского волопаса Алкионея41, который как гора,
Гудящую свою натянул тетиву
Геракл.
Он пришел позвать его в море
И застал его на пиру.
Он стоял в львиной шкуре,
Крепкий копьем,
А лучший Теламон
Для нектарного возлияния
Подал ему винную чашу, вздыбленную золотом, —
И Амфитриониад,
Вскинув к небу необорные руки,
Вымолвил такие слова:
«Отец мой Зевс!
Если доброхотен ты к мольбе моей, —
Заклинаю тебя, заклинаю святою клятвою:
Да будет от Эрибеи сын,
Чтоб полна была доля моего гостеприимца!
Да будет он тверд, как шкура вкруг меня,
Добытая в первейшем немейском бою,
И да будет дух его мужествен!»
Так сказал он,
И явился от бога над ним
Орел, царь птиц,
И сладкая радость уколола сердце его,
И он молвил, зазвучав, как провидец:
«Будет тебе сын по мольбе твоей, Теламон!»
И он прорек ему зваться Аянтом по явленному орлу
И быть первым в трудах Эниалия.
Он сказал: он сел, — но длинна мне тропа его подвигов!
К Филакиду,
И к Пифею, и к Евфимену
Я пришел, моя Муза, кладовщиком торжеств,
И слова мои по-аргосски кратки.
Пятиборные три победы
Пожали они на Истме,
А иные — в густолистой Немее, —
Два светлые сына с братом их матери.
Сколько песен вывели они на свет,
Красневшею росою Харит
Увлажняя отчину Псалихидов,
Утверждая дом Фемистия,
Обитая город, дорогой богам!
А Лампон, прилежа к их делу
Во славу Гесиодова слова,
Назидает, бодрит,
Общую красу готовит сынам и городу,
Чтимый гостями за добрые дела,
Меры искатель, меры блюститель,
Чьи слова и мысли — одно.
Меж борцов он — как наксосский камень, острящий медь,
И ему поднесу я
Диркейскую святую струю,
Подпоясанными дочерьми Мнемосины в золотом покрывале
Выбитую у крепких ворот
Города Кадма.
(переводы од Пиндара даются по изданию: Пиндар, Вакхилид. «Оды. Фрагменты». М., «Наука», 1980. Издание подготовил М.Л. Гаспаров)
-----
ЗОЛОТАЯ ПЛАСТИНКА B7 Eleutherna (Элеутерна), OF 482
(идентична B3 Eleutherna (Элеутерна), OF 478)
Текст: Я иссушен жаждой и умираю. Дайте же мне испить
из вечно текущего источника справа, того, где кипарис.
– «Кто же ты и откуда?» – «Я сын Земли и звездного Неба».
-----
ЗОЛОТАЯ ПЛАСТИНКА B16
Текст: Справа от чертогов Аида ты найдёшь источник, а рядом с ним — белый кипарис. К этому источнику даже не подходи: там души умерших охлаждаются [или: «искупают вину»]. Дальше ты увидишь воду, вытекающую из озера Мнемозины [Мнемосины]. Рядом с ней стоят стражи. Они спросят тебя пристально: «Что ищешь ты в тенистой адской мгле?» Отвечай так: «Я сын Земли и звёздного Неба, меня иссушает жажда, и я погибаю. Дайте же мне поскорее испить прохладной воды, текущей из озера Мнемозины». После этого стражи обратятся к подземному царю. Если он даст разрешение, они позволят тебе испить из источника. Тогда, испив, ты отправишься по священной дороге — по той, по которой идут другие прославленные мисты и вакханты.
-----
ПИНДАР. ФР. 133
…А с кого Персефона
Примет пеню за давящую давность,
Души тех она выведет вновь
К вышнему солнцу
На девятый год,
И вырастут из них великие цари,
И кто ревностен силою, и кто мудр умом;
От людей же впредь станут они зваться:
Святые герои…
(Перевод Шервинского)
-----
ПИНДАР. ФР. 137
Блажен, кто сошел под землю, Увидев, что он увидел: Ведом ему жизненный конец, Ведомо дарованное от бога начало…
(перевод Шервинского)
Комментарий: Смысл фр. 137 тесно перекликается с гомеровской формулой из гомеровского гимна Деметре (ст. 480–482): «Блажен, кто из смертных видел эти таинства», но Пиндар добавляет вторую половину — знание не только конца, но и богодарованного начала жизни. В орфической перспективе, которую исследователи (вслед за Роузом и Бернабе) связывают с фр. 137, «конец» и «начало» намекают на цикл перерождений: посвящённый знает, откуда пришла душа и куда уйдёт, и потому его посмертная участь отличается от участи непосвящённого.